Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Анкеты

Сообщений 21 страница 38 из 38

21

Дилан Мур

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/43-1249920826.jpg

Владелец и шеф-повар кондитерской "Микаэль"

- Доброе утро.
Два слова, которые нарушили морозную звенящую тишину в одной из квартир одного из домов Черного Лабиринта. Раннее солнце по-зимнему колко и ярко светит сквозь мутное стекло, касаясь своими лучами фигуры человека, сидящего на краю кровати и неспешно выдыхающего сизый табачный дым. Чьи-то пальцы касаются  прямой спины, талии, ползут по слегка загорелой коже, словно стараясь обратить на себя внимание, вопрошая – неужели сигарета настолько важнее меня? Настойчивые, они хотят пробраться сквозь ледяную броню человека, что совсем недавно лежал рядом на этих смятых простынях. Еще одно робкое прикосновение и пальцы отстраняются – ответа не будет. Несколько минут тишины и сигаретного дыма. Теперь уже чужие глаза внимательно рассматривают молчаливую фигуру, поднимаются выше и выше. Короткие угольно-черные волосы сейчас больше похожие на развороченное птичье гнездо, волевое лицо, слегка пухлые губы, аккуратный нос с едва заметной горбинкой, агатовые глубокие глаза смотрят куда-то очень далеко, туда, где нет дороги чужому Я.
- Утро, - короткое слово с трудом протиснулось сквозь плотно сжатые губы.
Он  все же решил ответить, но наверно, не так, как того бы хотелось Другому. И даже с рождения мягкий голос никак не придал эмоций скупому слову.
- Может кофе? – еще одна попытка завязать разговор.
- Нет, спасибо.
Затушил сигарету о пепельницу, немного сонно протер глаза тыльной стороной ладони и принялся растаскивать кучу скомканной одежды на полу – где-то здесь должны были быть трусы и носки.
- Пойдешь в душ? – скорее формальность, чем вопрос, ведь ответ уже известен.
- Нет.
Чужие руки внезапно оказываются очень близко, стискивают в объятиях и не дают сбежать из этого места. И им, этим таким знакомым рукам все равно, что каждая минута в этой квартире – самая жестокая и бесчеловечная пытка, которую могли бы придумать в этом прогнившем городе.
- Почему ты не хочешь остаться, Дилан?
- Ты исчезаешь на долгих два года, а потом появляешься с таким видом, будто бы ничего и не случилось, будто бы так и надо, – тихо и зло, с болью. – Ты теперь прошлое, а прошлое должно оставаться прошлым. Прибереги свои льстивые речи для кого-нибудь другого. Я уже не маленький мальчик, который благоговел от каждого произнесенного тобой слова. Сам не знаю, почему я вообще согласился прийти сюда. Наверно для того, чтобы убедиться еще раз. Глупо…
Дилан порывисто поднялся, освободившись от мешающих объятий, и принялся спешно одеваться. Подальше отсюда, из этого места, подальше от Него. Как заклинание.
- Как работа?
- Отлично, с работой все отлично. Вот только из-за тебя я опоздал уже на несколько часов.
- Они ведь все равно без тебя ничего не откроют.
- Это не значит, что я могу приходить, когда мне вздумается, – раздражение опять подступило совсем близко.
Дилан и сам не знал, на кого он злится. На Него, на себя или же на эту несправедливость.
- Название не поменялось?
- Ты что нарочно пытаешься меня задеть? Впрочем, не важно. Нет, название все то же – «Микаэль».
- Можно мне иногда заходить?
- Ты и сам прекрасно знаешь, что можно.
Не говоря больше ни слова, Дилан протиснулся сквозь дверной проем, наружу, обратно на улицы города порока, интриг и грехов. Ледяной порыв ветра ударил в лицо, колючие снежинки безжалостно впились в кожу. Одиночество гнусно усмехнулось в лицо…
Громкий сигнал будильника безжалостно вырвал из глубокого сна, оставив на память только  головную боль и неприятные воспоминания.
Опять этот идиотский сон. Пора вставать, скорее в душ, смыть с себя этот противный осадок и горечь. 29 лет. Чего он успел добиться в своей жизни? Родился, вырос, отучился на врача, не питая особой любви к этой неблагодарной профессии, встретил человека, который помог превратить мечты в реальность и свернуть с дороги мясника со скальпелем. Всегда улыбающийся, спокойный, рассудительный, но в то же время эмоциональный, порывистый и даже вспыльчивый. Он не привык прятать свои эмоции или носить за спиной целую сумку масок на каждый случай, он такой, какой есть, со своими печалями и радостями, со свей правдой и своей судьбой, Дилан Мур, владелец и шеф-повар кондитерской «Микаэль» на углу одной из улиц Черного Лабиринта…

22

Мануш Тига

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/49-1249929535.jpg

Хозяин наркопритона "Белоснежка" (в Четвёртом округе)

Трудно быть богом, тяжело ступать золотыми сандалиями по пушистым облакам и внимать мольбам людей.
- Этому дадим, и этому дадим, а этому не дадим, - в голове цыгана мелькали образы ползающих людей в длинных рубахах, которые мешали его перемещению по пушистым облакам и невесомому парению в эфире.
– И этому не дадим, пока, сволочь, не рассчитается за прошлые поставки в полной мере, а не заводит свою шарманку «Денег нет, работы нет, но так хочется покоя и радости за ваш счет!».
Провинившегося ангелы с белоснежными крыльями и пуховыми нимбами над кудрявыми головами пинками скидывают с облака. У божественного «теленка» в руках уже золотой рог изобилия, из которого летят пакетики с наркотой. Опадает сухими осенними листьями «травка», пилюльки градом осыпаются на землю, и бог хохочет, сжимая в руках источник даров и своего могущества.
И кто же знает, откуда взялся красный дьявол с кожаными крыльями и улыбкой от уха до уха, который своими клешнями вцепился в дароносицу и возжелал ее похитить из-под самого носа цыгана. Теленок напрягся, пихнул ногой демона в брюхо, чтобы знал, как воровать. Демоны гадкие создания, особенно красные, особенно крылатые, из-за них облака рассеиваются и боги летят вниз, чтобы проснуться в теле смертного…
Мануш совсем забыл, что он принимал новую «адскую» смесь, которую накрутил еще пару дней назад и все забывал провести тест. «Бык» не очень любил, когда сын пробовал свои смеси на себе же. Но Мануш был уверен, что по чужим возгласам или вялому блеянию «Одуреть, мать ее!», сложно определить всю палитру состояния. Он сам хотел понять, как сделать эффект от наркоты более насыщенным, не таким резким, или наоборот - сметающем все на своем пути. Цыган не был наркоманом, он был Алхимиком, исследователем в душе.
Малыш Мануш, был неожиданным подарком для владельца «Белоснежки» от прекрасной и обаятельной Мари. Девушка любила сильных мужчин, веселье и любила делать подарки. Мануш мог назвать «папой» по меньшей мере еще двух весельчаков, которые составляли компанию Мари. Владелец «Белоснежки» посчитал подобное приобретение очень удачным, связывать обязательства с какой-то женщиной он не собирался, а наследнику можно передать свое дело. Мануш учился в школе, как бы это не звучало странно для места, в котором он жил. Его приводили в школу и забирали, охранники «Белоснежки» не таскали за мальчиком книжки, они просто были пастухами для «теленка». Быку необходим был толковый специалист, который продолжит семейное дело, но он не хотел тратить время и деньги для того, чтобы люди вбивали в голову мальчишки базисы. Это потом нужные люди развили любовь «теленка» к химии и тому, как она интересно влияет на людей.
Цыган протер глаза. И почему ему после «приходов» вспоминалось детство и дядюшка Рауль? Помнится, он выдавал прекрасные затрещины и подзатыльники, из-за того, что маленький новахеро не хотел регулярно тренироваться, прыгать и делать свое тело гибким, как у кошки стремительным. Манушу нравилось блестящее лезвие навахи, и как оно трещало, когда раскладывалось и фиксировалось. Нравились истории дядюшки Рауля про то, что бой на ножах самый грязный бой, и если хочешь победить, то надо разозлить врага, при желании, плюнуть ему в лицо, бросить горсть перца в глаза. Это потом уже Мануш втянулся, понял, что свою шкуру надо беречь. Однако, несмотря на все это, он был обаятельным засранцем. Да, за слезливую и оригинальную историю он мог и дозой угостить за счет заведения.
Одно плохо - Мануш всегда крутится среди людей, и никогда не бывает в одиночестве. Так как долгое пребывание без общения или без людей рядом заставляет этого массивного мужчину дрожать и искать поскорее того, кто мог бы составить ему кампанию. В свои 33 года, казалось, он мог бы избавится от подобного страха, но не получалось.
К тому же, Мануш постоянно нуждается в адреналине, который изгоняет из его жизни серые и нудные дни.
    «Белоснежка» крепла с каждым годом, ее разносило от подношений людей, которые тянулись к минутному успокоению, веселью и вдохновению. Подарки Алхимика казались минутами по сравнению с теми серыми и нервными часами, которые необходимо было пережить до следующей дозы. Теленок находил выходы к нужным людям, старых партнеров в свое время ему показал Бык, да и «бесы» по своим лабиринтам таскали посылки или складировали небольшие партии ингредиентов.

23

Двойник

http://s53.radikal.ru/i140/0908/c0/4381e0504580.jpg

Певец

Обычно он выходит на улицу ночью. Город смотрит на него совершенно иными, золотистыми глазами окон. Он отвечает ему взглядом черных глаз. До звезд здесь далеко, но после душного белого плена они кажутся немного ближе.
Выходит ночью на улицу, одеваясь в черное. Черное. Он думает, кому инквизиторы продали душу за этот цвет. И не удивительно, что женщины стали так агрессивны – белое все время пачкается – стирай его потом. Снова и снова. Потом они решили, что приспособить для этого кого-то еще было бы не так уж плохо – свое объяснение зарождения матриархата вполне устраивало, несмотря на его полную и бесповоротную нелогичность. Он называл это ересью и смеялся пьяными вечерами, в компании или один.
Он не выходил ночью на улицу без маски. Их было у него много, целая коллекция. Но чаще всего это была просто черная кожа. Много маленьких лоскутков разного размера, сшитых грубо и в тоже время правильно. Без маски его не узнают ни случайные встречные, ни знакомые, ни даже друзья – если таковыми можно кого-то назвать. Вполне можно, но это весьма странная дружба. Они знают его как невысокого не старого мужчину, хотя о точном возрасте приходится только гадать, с телосложением уличного акробата и улыбкой балаганного клоуна.
Обычно он выходит на улицу ночью из-под земли. Он не любил парадные двери... парадные шествия и парадные формы… но это уже другое. Так вот, не любил, но «бесом» не был. Потому у него был друг – «бес», иногда он гулял его подземными ходами, в которых сам инквизитор ногу сломит. Даже помог выучить пару маршрутов, от его дома в пару районов и обратно. Дорога пешком была действительно долгой, но выбранные ходы были относительно легкими. Были даже карта и небольшие навыки в ее прочтении. Ходили несколько раз, чтобы наверняка запомнить путь. Потом ходил он один. В подземелье одному… печально.
От лампочки до лампочки.
Обычно он выходит ночь, чтобы петь. И лишь иногда чтобы… не петь. Обычно места, где он поет, залиты дымом до краев, посетители залиты недорогим пойлом до зеленых чертей, мужчины и женщины не тяжелого поведения залиты…
Его устраивает. Он стоит прямо перед микрофоном, руки в карманы, достаточно длинные волосы или падают на маску, или заплетены косой. Слова вылетают легко вместе с тихим, слегка хриплым, красивым голосом и, кажется, что лениво срываются с губ и больше не принадлежат ему.
Он называет себя Двойником. И это больше, чем имя для него.

24

Анастасия Анджело

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/58-1250595650.jpg

Начальник тюрьмы

Припадаю к Твоим стопам, Господи, ибо я согрешил. Я грешен с момента своего зачатия, ибо родился у жены не от ее мужа. Моя мать всегда была шлюхой, я знал это еще до того, как впервые застал ее с чужим мужчиной. Она никогда не была осторожна, Господи, да ей и не требовалось. Женщине позволительно выбирать для себя тех, кто способен ее развлечь, особенно если собственный муж не справляется с этой обязанностью.
Она не скрывалась, ей нравилось приглашать своих ухажеров в собственный дом. Прислуга регулярно выводила пятна от спермы с обивки мебели. Ни одно кресло, ни один подоконник не были ею забыты.
Она выбирала для себя красивых мужчин. Все они были высокими, темноволосыми, мускулистыми. Далеко не все были богатыми. Она обожала подчинять их, и они с радостью подчинялись. В бесконечных комнатах нашего дома, даже когда ее муж не был в отъезде, часто слышались их крики.
Ее муж, которого я принужден был называть отцом, ничего не знал. Он был бесхитростным человеком, Господи, ему не было дела до того, как развлекается его жена. Его вообще не интересовали плотские развлечения. В этой жизни у него было немного страстей - вино, собаки и золото. Я не могу сказать, любил он меня или ненавидел. Пожалуй, он гордился моей смышленостью в те моменты, когда вспоминал о моем существовании. Я рос не слишком здоровым, но Ты, Господи, взамен одарил меня пытливым умом. Когда мне нужны были деньги, я всегда находил способ отпереть ящик стола в отцовском кабинете. Когда мне было нужно спрятаться от чужих глаз, чтобы пролистать украденную у матери книжку с похабными иллюстрациями, никто не мог найти меня до тех пор, пока я не покидал своего укрытия. До двенадцати лет я жил в родительском доме, не зная почти никаких огорчений.
Развлечениями мне были игры. Я выдумывал сотни способов испортить жизнь матери и ее любовникам: втыкал иголки в кресла, рассыпал между простынями толченое стекло, подливал в приготовленное вино слабительное. Порой я часами, затаившись, ждал результата своей мести, стоя в нише за занавесями или лежа в темном углу под кроватью. Мать никогда не заставала меня на месте преступления, но искренне ненавидела меня. Однако я был единственным ребенком, и отец всегда защищал меня от ее любых обвинений.
Он умер, когда мне едва исполнилось двенадцать. Мать мгновенно отправила меня в пансион: до этого я обучался нанятыми педагогами. В школе обнаружилось, что мои знания по многим предметам превосходят успехи товарищей. Я был очень любознателен и очень терпелив в учебе, чего бы она ни касалась. Тогда же я начал задумываться о карьере.
Я был алчен до знаний и честолюбив, Господи. Я стал одним из лучших выпускников. Вернувшись домой, я обнаружил, что мать успела промотать почти половину состояния, оставленного отцом. Однако она не смогла тронуть тех денег, что были завещаны лично мне. Я мечтал выгнать ее из дома или убить. Я уже почти подготовил прекрасный план, когда ее убил один из ее ревнивых кобелей. Как и полагается послушному сыну, я сдержанно рыдал на похоронах.
Я грешен, Господи! Я ненавидел ее.
Я жаждал искупления от грехов. Лишь Ты, Господи, мог дать мне его. Щедро жертвуя на нужды города и Инквизиции, я мечтал ощутить Твое прощение. Один из старых друзей моего отца предложил мне место среди штабных военных, я воспринял это как знак и поступил на службу. Встретив там среди офицеров Лоренцо Сиену, я понял, что это и был знак от Тебя. Лоренцо был похож на ангела. Среди грязи и крови он казался мне осененным Твоей печатью. Что-то было в его лице, в его взгляде - так мог выглядеть лишь Твой посланник. Его семья, в отличие от моей, была знатной и родовитой. Он мог помочь мне спастись, я это чувствовал. Нет, Господи, я никогда не вожделел Лоренцо, мне было страшно покуситься на него. Но рядом с ним я ощущал твое благословение.
Лоренцо должен был стать Великим Инквизитором. Я решил так.
Я завел с ним знакомство, стараясь везде, где мог, оказываться ему полезным. Он заметил меня нескоро, но со временем оценил мои услуги. Когда его семья и высокие покровители начали способствовать его карьере, я постарался не отстать от него. Лоренцо все чаще обращался ко мне за помощью в тех делах, которые требовали щепетильности и отсутствия брезгливости. Для спасения своей души я был счастлив служить ему.
К тому времени, как он стал Верховным Инквизитором, наше союзничество переросло в дружбу - если, конечно, я могу объединить этим словом его сдержанную отстраненность, с которой он передавал мне свои просьбы, и свое восхищение его целомудренным умом.
Но пост Верховного Инквизитора был лишь ступенькой на нашем пути. По своей инициативе я помог Лоренцо взойти в должность Великого. Это было непросто, но к тому времени я был уже достаточно искусен в устранении преград. В знак признательности он предложил мне Сферу.
До сих пор я считаю эти стены его личным подарком мне за долгие годы верной службы.
Сфера прекрасна, как может быть прекрасен идеальный механизм, созданный человеческими руками. Я искренне полюбил ее.
Все правильно, все в равновесии. Лоренцо разговаривает с Тобой, Господи, а я разговариваю с теми, кто пытается нарушить установленный Тобой порядок. Ни одна крамольная мысль не вылетит из этих стен. Ни один дерзкий язык не посмеет вознести хулу на Тебя. Пока Лоренцо молится, я занимаюсь тем, чем мне и должно: отделяю агнцев от козлищ. В том идеальном мире, который я помогаю создать, не будет места для меня, но этого я и не жду. Мне достаточно того, что я живу ради этого мира.
Я смеюсь над тем, что никто во всем Аммоне не понимает, что Сфера - это не место боли и крови, но огненный горн, в котором заблудшие души перековываются на новый лад. Я рад быть здесь, Господи. В воплях пощады я слышу ангельскую музыку, в истязаемых телах - возрождение смертных душ для встречи с Тобой. Никто не понимает, что каждая частичка боли будет вознаграждена подле Тебя.
Я люблю Сферу всем сердцем, Господи. Я люблю каждого мученика, встречающего свою смерть. В их глазах отражаются райские кущи, я видел! Я видел, что когда они гаснут, там зажигается другой, невидимый свет!
Спасибо, Господи, что Ты указал мне мой путь.
Я грешен, Господи. Прости меня!

25

Аллен Диксон

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/61-1251283314.jpg

Директор семинарии

В книге всегда заключена истина. Рука тянется к полке, пальцы поглаживают корешки книг, ласкают их и останавливаются на золотом тиснении. Аккуратный том охотно ложится в ладони, уютно раскрывается на заложенной засушенным стеблем травы страницы.
В этой книге истина почти не обезображена.
Во всяком случае, не слишком.
Сорокачетырехлетний директор семинарии улыбнулся и перевернул страницу.
Это великое достижение того, кто имел еще более величайшую смелость изложить свои мысли и видение мира. Древний автор, умнейший человек своего времени писал ее для себя. Может быть поэтому Истина не слишком пострадала.
Истина во всем. Иногда она обезображена до неузнаваемости, но тем большее наслаждение отыскать золотые крупицы высшего начала.
Азарт исследователя, эйфория познания зарождается в человеке тогда, когда он впервые осознает себя в этом мире.
Это и есть настоящее рождение Человека.
Аллену такое познание собственного "я" пришло в весьма взрослые двадцать три года. Во всяком случае, так ему тогда казалось.
Захлопнув выброшенную кем-то тощенькую книжку в мягкой обложке с примитивным бульварным романчиком, напечатанным крупным шрифтом, он откинулся на спинку жесткого стула в паршивеньком грязном кафе и огляделся вокруг.
Темные глаза впитывали краски августовского вечера, прохладный ласковый ветерок, запах прошедшего где-то поблизости дождя. Кожей, кончиками пальцев, затылком ощущал себя в этом мире. Ноздри тонкого прямого носа впитывали вечерний воздух, аромат специй, и вонь грязных закоулков вдруг показались одинаково Божественными, настоящими.
Он рассмеялся и запустил пальцы в свои коротко стриженные, в ту пору абсолютно черные волосы.
Кто-то выбросил сей романчик в мусорную корзину, не одолев его даже до половины, Аллен не побрезговал вынуть ее из-под обертки мороженного и пары окурков, отряхнуть и прочесть едва ли не за полтора часа от корки до корки, прихлебывая несладкий чай и маленькими порциями поедая много раз гретый, уже не хрустящий картофель фри. На большее денег у молодого выпускника не было.
А день между тем был знаменательным. Сегодня предстояло выбрать дальнейший жизненный путь.
В бульварном романчике содержалась своя крупица разума и доля истины - избитым пафосным языком рекламируемый обман. Подставь зеркало и увидишь то, о чем автор даже в собственном подсознании побоялся бы хранить.
Мальчишкой десяти лет он был отдан родителями в семинарию. Отец - сначала простой рыбак, а затем владелец небольшого суденышка, и мать - домохозяйка с уставшим лицом, желали для сына лучшей доли и непрестанно твердили, что в этой жизни пробьется только тот, у кого хорошее образование. Тогдашний директор семинарии приходился матери двоюродным дядей. Родители были довольны. Сын хорошо пристроен и под присмотром строгого требовательного директора. Мальчишки, даже самые отъявленные сорванцы, следуют воле родителей.
Что из них получится в дальнейшем уже другой вопрос. Кто-то рано выбирает себе свой путь, а кто-то просто следует волне и ждет своего шанса. Подростки, обнаружив в собственном организме первые физиологические изменения, с радостью бросаются исследовать их и забывают и о родительских запретах, и о правилах, принятых в обществе, но старательно, хотя бы внешне, придерживаются заданных норм. Аллен был обычным мальчиком и самым заурядным подростком. Исключением было лишь то, что помимо беготни и шалостей он много читал и был безумно жаден до любого знания.
Книги, книги, книги. Когда-нибудь в руки любопытного попадает запрещенный том, а затем второй и третий.
Однажды, совершенно случайно, обнаруживается текст, в котором события изложены иначе. Сомнения окрепнут, и разум отчаянно запросит ответов.
В пятнадцать лет Аллен едва не подошел к самому краешку своей жизни, когда полубезумный, спившийся старик за жалкие несколько бумажных денежек продал ему свою библиотеку.
Часть книг Аллен перетащил домой, а две из них устроил на полках комнаты, в которой проживал.
Их нашли. Он едва не оглох от рева директора:
- Никогда! Слышишь? никогда не смей так поступать. Не смей, если тебе не надоела твоя бестолковая жизнь. Ты понимаешь, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ? Твои друзья, преподаватели. Твои родители...
Длинная пауза.
- Инквизиция.
- Я буду осторожен, клянусь. - В ушах звенело, а голова казалось сейчас оторвется так сильно тряс его директор, но при слове "инквизиция", гравитация вдруг пропала, а воздух словно вытек в щели, Аллена кинуло сначала в жар и, немедленно, в холод. - Клянусь.
Какое счастье, что родственные связи для директора семинарии не были пустым звуком и он взял на себя смелость скрыть проступок мальчика.
С тех пор Аллен был осторожен. Иногда директор задерживал на нем взгляд, полный сомнений, когда ученик возвращался с воскресного выходного дня. Юноша улыбался, всем видом демонстрировал свою благонадежность и проходил мимо.
Было прочитано все, что можно достать.
А достать можно было многое.
Мальчишки, которые могут пробраться в любое самое тайное и запрещенное место, не обнаружив себя. Мальчишки, которые не осознают до конца, в какую опасность могут вляпаться. Может быть поэтому их ангелы-хранители самые сильные на свете.
Глаза, увидевшие жестокость, услышавшие плач и стоны в бедных кварталах. Души, распахнутые для всех и испачканные грязью обмана взрослых.
Рано научившиеся таиться зверьки. Рано научившиеся обманывать фальшивые ангелы.
На ярмарке жизни много масок и можно примерять их бессчетное количество раз.
Аллен научился читать между строк, понимать недомолвки, полувзгляды, паузы и все то, что может выдать обман или обнажить истину.
Взрослеющие умы, окрепшие тела, обветренные губы и загорелые лица.
Уроки, беготня, военная муштра, которая давно стала привычной в духовной семинарии, экзамены, девушки, ночные вылазки. Год за годом. Курс за курсом.
Следующая ступень. Осторожность и беззаботность. Острый ум и снова жажда Знания.
Когда ему было девятнадцать, приятель вдруг спросил:
- Зачем тебе эта семинария? Ведь ты не собираешься стать священником или инквизитором.
- С чего ты взял? Может, собираюсь. - Валяться на утреннем теплом солнышке в саду семинарии так приятно и так лениво, что язык едва ворочается.
- Хорошим священником может стать только тот, кто верит в свои слова. Не в Бога, не в Святую Непорочную деву, а в то, что он говорит. Когда ты веришь, ты можешь зажечь своим убеждением. Священнику без этого нельзя сделать карьеру.
Аллен даже приподнялся на локте, до того неожиданно разумными и серьезными были слова приятеля-вечного-разгильдяя:
- И что?
Веснушчатый нос приятеля сморщился:
- Тебе ищейкой надо быть. Не... я в смысле, что ты все время что-то пытаешься найти и тебе все время чего-то не хватает. Это точно не для тех, кто с кафедры будет провозглашать догматы. Истину оно конечно во всем можно найти между строк, но не всегда есть возможность сказать об этом вслух.
- Главное как говорить, когда и с кем. Я смогу убедить любого в том, о чем я говорю. Вот увидишь. - Аллен опомнился, поставил на место отвисшую от удивления челюсть и плюхнулся обратно в траву. Не хотел он ничего и никому доказывать, просто так сейчас ляпнул. Из юношеского принципа и желания оставить за собой последнее слово.
Снова учеба, экзамены, тайные попойки, жестокие драки, военная муштра и зубрежка предписанных законов.
Тот разговор давно забыт и выпускникам предстояло ступить в мир и не потеряться в нем.
Он не собирался стать священником, но все-таки стал им.
В двадцать три года, прочитав бульварный неталантливый роман и испытав изжогу в желудке из-за много раз гретой картошки фри, Аллен выбрал семинарию и остался в ней, приняв духовный чин и став помощником воспитателя.
Шаг за шагом, год за годом одолевал ступень за ступенью. Получил должность учителя, затем заведовал кафедрой, а в 39 лет стал Директором Семинарии - благословенного гнезда, дававшего этому миру духовников, наставников, инквизиторов, философов. Тех самых людей, потерявших крылья, чьи уста и изощренные умы искажали истину во имя Государства. Или тех... иных, кто крылья сохранял.
Каждому свое.
Аллен Диксон вкладывал в юные головы лишь свой собственный предмет древней истории, занимался материальным обеспечением школы, физической подготовкой юных семинаристов, да решением редких конфликтов, происходивших в ее стенах.
Иногда пресекал рассуждения, как учеников, так и учителей. Не давал впадать в крайность, где с одной стороны Сомнение в существующем строе, а с другой Фанатизм поклонения порядку, созданному государством. Выпускал птенцов на свободу и отворачивался, не желая наблюдать, как этой свободой распорядятся и какой путь выберут.
К сорока двум годам был уважаемым членом общества, родители учеников со спокойной душой отдавали в его руки своих детей. Благотворители охотно жертвовали Семинарии немалые средства. Все было ровно о тех пор, пока судьба не столкнула Аллена со своим бывшим однокурсником.
- Сколько лет, сколько зим! - веснушки побледнели и расплылись в пигментные пятна, появились сухие многочисленные, слишком ранние морщины, но голос и взгляд остались прежними. - Ты все в поиске?
Аллен разомкнул крепкие объятия и отстранился, чтобы как следует разглядеть своего друга и улыбнуться ему. С тех пор они возобновили знакомство и стали часто встречаться. Затем Аллен, уже знавший о том, что в городе существует запрещенная секция,  узнал, что его друг в ней состоит, удивился и поинтересовался, как это приятель не боится признаваться в таких вещах, и еще большим удивлением услышал приглашение прийти и самому поглядеть. На этом сюрпризы не закончились. Друг, оказывается, занимал в сообществе самое высокое положение.
- Ты меня вербуешь? - поинтересовался Аллен после того, как зал опустел и они распрощались с последним членом общины, который, впрочем, покинул собрание весьма оригинальным способом - повиснув на плечах двух дюжих молодцов. - Боюсь, что я не уловил в воздухе этой комнаты аромат истины.
- Не ты ли утверждал, что ее можно найти в любой книге и любом явлении? - парировал приятель. - На этот антураж не обращай внимания
- Пощекотать себе нервы и небогоугодно провести время в праздной болтовне и под парами легких наркотиков?
- Это леденец, которым взрослый маньяк заманивает невинного ребенка.
Оба рассмеялись, а затем последовал долгий разговор о равенстве мужчины и женщины, о выборе и о Мудрости.
- Змей принес Знание. Он отец истины. Он, а не Господь. Он должен быть твоим кумиром, не правда ли?
- У меня нет кумиров.
- Зато есть здравый смысл.
- Уже сомневаюсь, - Аллен встал и, облачившись в сюртук и плащ, долгим взглядом окинул приятеля. - Я надеюсь, что твои люди надежные и им можно доверять. До тех пор пока не произошло трагических событий ты в относительной безопасности. Я тоже. Но ты понимаешь, как все изменится с первым же предательством и арестом.
- Поэтому я тебя и разыскал. Ты со своим даром найти то, во что люди захотят поверить, мне очень нужен.Ты умный, не трусливый и можешь убедить. И ты стал хорошим оратором.
- Да. Я всегда верю в то, что говорю.
- Это не последняя наша встреча?
- Разумеется.
Последним аргументом в пользу остаться в общине для Аллена стала Книга. Ее содержание не разочаровало - набор маловразумительных тезисов, которыми можно было вертеть, как угодно и доказать любую чепуху, было бы желание. Это и составляет ценность любого религиозного трактата.
Долгая мучительная болезнь подорвала здоровье некогда цветущего веснушчатого человека.
- Ты с ними останешься?
- Почему ты не обратишься к врачу? - Аллен брезгливо понюхал графин с настойкой и плеснув в стакан темной жидкости, протянул его закашлявшемуся приятелю.
- Я хочу, чтобы ты принял мою должность.
- Разумеется, нет.
Аллен вызвал врача и собирался покинуть дом приятеля, но тот удержал его за руку и попросил оставить их ненадолго.
- У тебя в семинарии учится мальчик, родителей которых без суда и следствия поместили в Сферу. Он хочет попасть в наше сообщество ради мести, не допусти этого. Там не нужны мальчишки, а этот упорно разыскивает нас. О секте говорят в городе.
И тогда Аллен поинтересовался судьбой родителей мальчишки, чья фамилия была произнесена уже едва различимым сиплым шепотом.
- Не допущу.
Не допустил. Остался в общине. Принял должность старейшины, из рук умирающего друга. Принял власть и обязательства. Ступил на противоположную сторону.
Теперь вся его жизнь очень сильно напомнила тот самый бульварный романчик, выброшенный кем-то в грязную мусорку и прочитанный им в тот день, когда он решил делать свою карьеру.
Снова страницы отразились в зеркале. Это зеркало теперь всегда будет делить два мира его собственной жизни. До тех пор, пока не разобьется и оба мира погибнут...
...Змей обвивал древесную ветвь и прятался в увядшей листве. Наблюдал оттуда за теми, кого государственная машина лжи бросает в мясорубку и под пресс. Змей наблюдал, грелся гладким чешуйчатым боком о свежую, разорванную и еще пульсирующею плоть, сползал и кольцами обвивал некогда засохшее древо Познания. Увлажненные кровью корни оживали, маленькие клейкие листочки робко показывались на ветках. Змей снова подползал ближе к людям.
И на этот раз собирался одержать победу над Создателем.

...Пальцы бережно провели по золоченому переплету, поседевшая на висках голова склонилась, из широкой груди вырвался вздох, и томик давно всеми забытого древнего философа снова отправился на полку.

26

Ричард Эмерсон

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/64-1251131244.jpg

Пресс-секретарь Великого Инквизитора

День публичной казни в тюремном саду.

Через полчаса после действа речь пламенной «нагорной проповеди» Великого Инквизитора пришла сверху вместе с сопровождением: кадрами подробной экстренной видеозаписи с камер наблюдения. Изображение высокой четкости, которое чуть позже сведут в объемную круговую панораму. Пока же и видео, и текст отображались на плазме Дика Эмерсона в своем первозданном виде. Из этого материала предстояло слепить сегодняшний выпуск новостей.

Дик натянул на правую кисть тонкую перчатку-манипулятор и откинулся в кресле. Надо выстроить текст. Проведя рукой в воздухе, он в очередной раз медленно прокрутил запись. И снова в душе Ричарда зашевелилось нечто, похожее на гордость: он видел перед собой почти идеальный материал, редактировать который было бы попросту кощунством.

И всё-таки придется, формат есть формат.

- Компьютер, запись. Старт.

Три сухих слова, за которыми не было еще ничего, только это смутное, неопределенное ощущение гордости. Вот его и возьмем за основу.

Ричард автоматическим движением пригладил тщательно уложенные на пробор темные волосы — и четким, хорошо поставленным голосом принялся надиктовывать:
- Дорогие сестры и братья во Христе. Сегодня каждый из нас получил величайший урок, который следовало бы вывести огненными буквами на скрижалях наших сердец. Этот урок — урок истинного милосердия — преподал нам господин Великий Инквизитор, своим примером, - не на словах, а на деле, - продемонстрировав то, о чем мы, порой, забываем в суете, одержимые гордыней и душевной скупостью...
Запись, пауза.

«Никогда не врите людям. Никогда, запомните это. Люди не простят вам утрату веры...»
Мудрые слова наставника, которые ни он, ни его коллеги не забудут до гробовой доски.

Их всех с юности, с семинарии учили верить. Верить в каждое слово, исторгнутое на благо и во имя великой Системы, идеально отлаженного государственного аппарата, который, как гигантский Атлант, поддерживал своды всего их бытия. Система питалась верой, а вера существовала благодаря Системе. Этот круг нельзя было разорвать, иначе наступит конец.

Ни он, ни другие журналисты никогда не участвовали в публичных экзекуциях. Их задача состояла в другом: правильно рассказать людям, которые видели казнь, о том,  что именно они видели.

С ранних лет Ричарда, несколько нескладного и не по годам смышленого мальчика, интересовала структура веры, ее составляющие. Воспитанный в глубоко религиозной и вполне благополучной семье, он был готов часами препарировать это чувство, наблюдая его внутри себя и в окружающих. Очень скоро он понял суть и преимущества игры ума, этих по-истине дьявольских инструментов человеческой психики, которые на выходе давали столь впечатляющие результаты.

Играя, он частенько занимался тем, что придумывал новые методы убеждения, чтобы затем тут же опробовать их на сверстниках. А затем с интересом наблюдал, как они склоняются, по его прихоти и под влиянием его аргументов, к тому или иному мнению (зачастую противоположному, но тем веселее была игра). Ничто не занимало его так, как мыслительная способность человека и связанные с этим возможности направлять людское стадо в ту сторону, которую укажет Пастырь. Поэтому, будучи единственным сыном в семье, он настоял на поступлении в семинарию. Отец, обычный инженер, любящий своё пытливое и охочее до наук чадо, не смог возразить. Мать, с тех пор, как Дик подрос, старалась не вмешиваться в дела сына, справедливо уверенная в наличии хорошей головы на его плечах.

Таким образом, юный Ричард получил возможность реализовывать главное предназначение собственной жизни: управлять людьми посредством слова.

Дик бегло просмотрел начитанное. Звуки его голоса трансформировались в текст. Этот текст через два часа пятнадцать минут будет транслироваться на всех экранах, по всему Аммону, в каждом доме, на каждой стене улицы, в общественных местах. Идеальные мужчина и женщина в белоснежных одеждах, с мягкими улыбками и чарующими голосами — живое воплощение людских чаяний — будут с неподдельным волнением произносить слова, которые сейчас бегут по монитору пресс-секретаря, инквизитора Ричарда Эмерсона.

- Запись, старт.
Цитата: «Я, Великий Инквизитор города Аммона, властью дарованной мне Господом и Праматерью, милую этих несчастных и отпускаю грехи их, дабы вы, присутствующие здесь, возлюбленные дети Господа, глядя на страдания их, задумались о милосердии, ибо все мы слеплены из одной и той же глины, поэтому надо быть столь же милосердными, сколь справедливыми...»

Здесь и далее будут вмонтированы речь без купюр и сияющий образ Великого на фоне солнечного нимба. Как верно, как точно срежиссировано. Как безупречно угадано. Дик во второй раз почувствовал прилив благоговения: этот человек, Лоренцо Сиена, — бесценная находка для госаппарата. Он идеален в своем образе, на своей должности. Он идеален настолько, что у обычного гражданина не должно возникнуть и мысли, что Великий Инквизитор — существо из плоти и крови.

Именно такой Пастырь нужен системе. И именно такой Агнец будет принесен ей в жертву. Ни  у кого не хватит духу усомниться в этом.
Отлично, продолжаем.

- Слова Великого Инквизитора отозвались сопереживанием глубоко в сердце каждого из нас. Смиренно мы принимаем этот бесценный урок, храня в памяти образ беспредельной любви нашего Спасителя к Его врагам. И высшим проявлением этой любви должно стать наше желание помочь бедным, лишенным небесного света, потерянным душам найти правильную стезю, отречься от губительных деяний и вернуться в лоно матери-Церкви. Давайте поможем им в этом. Мы станем еще более внимательными к тем, кто рядом с нами, и, исполняя свой христианский долг, жертвуя собственными силами ради любви к ближнему, не дадим воспрянуть сорной поросли страстей и пороков. Да будет нам опорой божественная забота Праматери, и да укрепит она нашу веру в торжество Добра, Света и Любви.
Запись, стоп.

Ричард еще раз просмотрел текст, поправил огрехи в нескольких местах. Затем единственным движением отправил готовый материал на редактуру, заранее зная, что редактировать не станут, пустят со спокойной совестью прямо в отдел пропаганды.

Порой отец, во время их редких ныне встреч, с грустью приговаривал: «Дик, ты женат на своей работе». Пожалуй, так оно и было. Работа заменяла Ричарду всё: смысл жизни и саму жизнь. Отдавая всего себя служению Государству, Дик Эмерсон, пресс-секретарь двадцати восьми лет от роду, прекрасно осознавал собственное место. Атрибуты этого места — кнут инквизитора, маска, лежащая сейчас на краю стола, любимое кресло — и текст.

А еще легкая горчинка после хорошо проделанной работы. Странная горечь, имя которой он, сколь ни пытался, так и не смог определить.

27

Альдо Варга

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/67-1251727872.jpg

Главный редактор "Фэйрвью Пост"

«Тот кто присягает на библии, вовсе не обязательно знает ее содержание» ( Л.Крайнев-Рытов)

Большая ярко освященная гостиная. Дорогая мебель, бесценные произведения искусства. Запах опиума и тихое потрескивание дров в камине. Сейчас день, но тяжелые портьеры с вышитыми на них золотой нитью узорами не позволяют просочиться в комнату дневному свету. Мягкость покрывал, длинный ворс персидских ковров ласкающих ступни и тихая мелодия, льющаяся из динамиков безумно дорогого стерео. Темные, слегка длинноватые волосы разметаны по красному бархату подушки, полумесяцы век прикрыты, скрывая под своим непроницаемым покрывалом зеленые, почти изумрудного цвета глаза. Слегка припухлые губы обнимают трубку кальяна, грудь вздымается при каждом вдохе  сладковатого опиумного дыма, заволакивающего разум серебристым дурманом. Все вокруг замирает, кроме крошечного, моего собственного мирка, уместившего в себе всю палитру самых ярких красок, когда-либо созданных галлюциногенами. Внезапно тонкая нить, разделяющая бредовое состояние и реальный мир обрывается, потревоженная телефонным звонком, взорвавшимся трелью на журнальном столике. Вскочив, хватаю телефон и, нажав на кнопку вызова, прижимаю динамик к уху. Это с работы, руководитель. Хочет, чтобы я провел совещание. Кажется, что-то произошло в Бонполе. Буквально на автомате отвечаю согласием. Кладу трубку. На кой черт я согласился на эту неблагодарную работу? Меньше всего на свете мне хочется восхвалять имеющийся политический строй, который скорее похож на скотобойню, а не на цивилизованное общество и публиковать в каждом номере хвалебные очерки в адрес Правительницы, которую, к слову, я на дух не переношу. Надо думать, жизнь бы моя пошла совсем иным руслом, если бы отец не настоял после семинарии поступить в институт на факультет средств массовой информации и пойти по его стопам. Варга старший заправлял собственным издательством, публиковал журналы и книги религиозного содержания. Уже, будучи на первом курсе университета, он взял меня к себе на полставки автором статей, мотивировав свое решение тем, что я складно пишу. Мне нравилось то, что я делал, но мне хотелось писать очерки совсем иного характера, мне хотелось писать правду, но и тогда я уже понимал, что это верный путь на костер, а не к сердцам читателей.
Пятый курс, выпускной. На торжестве по случаю выпуска присутствуют несколько издателей, желающих оторвать себе самых успешных студентов. По счастливой для меня случайности, в толпе я запинаюсь за чьи-то ноги и падаю, проливая свой пунш на костюм одного из гостей. С этой минуты и началось мое знакомство и дальнейшее сотрудничество с руководителем Фэйрвью Пост. Я до сих пор не понимаю, почему он попросил у меня резюме и пригласил на собеседование. Возможно, на него подействовало мое красноречие, когда я стал извиняться за испорченный мною костюм, а может мое глубоко религиозное прошлое и настоящее, может быть опыт в отцовской газете или «красивые глаза», может что-то еще. Он взял меня редактором отдела новостей, в котором я проработал почти два года, а затем предложил мне должность главного редактора на место безвременно ушедшего Кристиана Блюма. Я согласился, решив, что смогу хоть как-то повлиять на систему, расширив рамки печатного слова. Я ошибался. Что ж, главное никто не догадывается, что я веду двойную жизнь и выдаю себя совсем не за того, кем являюсь на самом деле. Никому и в голову не приходит обвинить меня в дьяволопоклонничестве или любых других нечестивых помыслах. Я как и все посещаю церковь по воскресеньям, знаю все молитвы наизусть и активно участвую в благотворительности. Никто даже и не догадывается, что за кулисами я другой, я антогонист на самом деле. И никто даже представить не может, как же сложно скрывать свои истинные мысли чувства, имея в расположении лишь стандартный набор, как больно наблюдать за тем, как сжигаются в печах произведения искусства, считающиеся запретной литературой, «пошлыми картинками» или порнографией. Говорят, все самое лучшее от дьявола – величайших композиторов мира обвиняли в сотрудничестве с дьяволом. Да что там, скульпторы, актеры и архитекторы так же удостоились этой чести. Если все самое лучшее что когда ибо было изобретено человечеством от беса, то я не прочь постоять на его стороне, не прочь окунуться в грехи, которые так яро отвергает церковь и которые с таким успехом каждый их христиан совершает ежедневно. Не убей, не сотвори тебе кумира… А как быть с Иисусом и девой Марией? Праматерью, наконец? Эта лживая сука, узурпировав власть, сделала все, удерживая людей в страхе перед самой страшной и мучительной смертью, чтобы человечество встало перед ней на колени, чтобы провозгласило величайшей правительницей из всех. Это ли не кумиры, которым церковники так усердно молятся? Ради которых убивают и терзают в своих адских тюрьмах людей, всего лишь стремящихся к свободе?  Но я ее не боюсь, как не боюсь и адских чистилищ, ибо уже заработал себе место по правую руку от Дьявола…
Мне пришло откровение в тот момент, когда я стоял одной ногой в могиле, после страшной катастрофы на одном из шоссе Аммона. Мне явился человек, облаченный в черные одежды и черную маску, скрывающую его лицо. Он сказал, что мне рано умирать, что мое предназначение еще не выполнено, и я должен вернуться. Должен, во имя всего того хорошего, что еще не успела испоганить Праматерь и полчища инквизиторов, прячущих свои истинные уродливые лица под кроваво-красными масками. Как это символично, не правда ли? Тогда я видел пламя, сжирающее тысячи людей, стоны и крики грешников, кровавые реки, разливающиеся на многие километры и руины. Всюду руины. И тот огонь был не адским пламенем, а огнем «очищения от лукавого», разжигаемым инквизиторами и палачами, а руины то были Аммона и деяния эти положили начало конца света, конца всего живого на земле. Тогда я поклялся, что сделаю все от меня зависящее, чтобы исправить это, чтобы вернуть людям свободу, право слова и право распоряжаться своей собственной жизнью.
Многие люди забыли значение слова истина и следуют лишь тому, что им диктует церковь, даже не задумываясь над тем, что действительно истинно, а что ложно. Обвиняя Дьявола во всех смертных грехах, люди забывают, что он сам был некогда оружием в руках Бога. Всевышний – лицемер, говоря о любви к своим детям, с фантазией садиста обрекал их на страдания и мучения, скрываясь за спиной карателя, которому хватило смелости сложить с себя эти гнусные полномочия и по праву заслужить себе титул «князя мира сего»
Сейчас мне двадцать восемь лет и я состою в тайной организации, провозглашающей Змея, но не Господа. Это мой выбор и я отдаю себе отчет в своих действиях и понимаю, какие последствия ждут меня в случае провала организации. Меня это не пугает, ибо та ненависть, что скопилась во мне не даст мне покоя, и эго мое не простит мне бездействия, как не простит и слепому поклонению твари провозгласившей себя Святой.
Я не боюсь, ибо знаю о враге многое. Пять лет в семинарии не прошли даром, но учителем я признаю только Дьявола и директора Диксона, которые помогли мне найти себя и впитать необходимые знания. Я не верю в непогрешимость бога, я не верю в ту справедливость, о которой принято говорить. Я верю лишь в себя, не надеясь на чью либо волю. Я верю в то, что вижу. А вижу я только боль и бесконечный страх. Люди боятся наказания, боятся оказаться в чертогах ада и мучиться веками искупляя грехи свои. Только в библии написано не о физических мучениях, а о душевной боли, оставшихся вдалеке от господа душ. Для меня же это будет наивысшим счастьем.
Камин практически догорел, в гостиной стало тепло, даже жарко. Нужно собираться и идти в редакцию и обсудить произошедшие события.  У меня есть еще немного времени, поэтому я не тороплюсь вставать, дабы позволить телу еще немного понежиться в бархатном тепле и дать возможность разуму здраво мыслить и рассуждать. Снова придется надеть дежурную маску смирения и благоразумия, снова придется рассуждать как истинный христианин, снова лгать и снова проклинать тот день, когда люди упали на колени перед безумцем, назвавшимся сыном Божием.

28

Леонид Шеридан

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/69-1251930032.jpg

Скульптор

Клавиатура едва слышно шелестит под проворными пальцами. Бежит на плоской матрице, будто раскручиваясь, строка - вовсе не рабочая заметка, а обыкновенное письмо.
"Дорогие мои отец и мать, милая сестричка,
простите, что я не отвечал так долго. Работа пожирает почти все мое время, но не печальтесь: это означает лишь то, что у меня много заказов и я, следовательно, не бедствую. Так же это означает, что я здоров и чувствую себя прекрасно. Есть, конечно, и огорчительные моменты, но они могут быть улажены временем, а так же поиском нового поставщика мрамора.
Но я хотел бы знать, что происходит у вас. Из прошлого вашего письма я понял, что отец неважно себя чувствует, и будь я проклят, но ему все-таки следует воспользоваться услугами гериартрии. Сам я постараюсь приехать в ближайшие пару месяцев, тогда и свидимся. Дату я, конечно же, уточню позднее. Очень жаль, что нельзя воспользоваться видеофоном, постарайтесь исправить это как можно скорее.
Рашель, у меня к тебе будет особенная просьба..."
- Леео! - доносится из соседней комнаты женский голос. - Лео, мне скучно!..
Скульптор неохотно отрывается от лэптопа и стряхивает пепел в затейливую пепельницу. Удлиненный мундштук стукнул о филигранный край.
- Что ты хочешь, чтобы я сделал? - отозвался мужчина, чуть повысив голос.
- Ну, хотя бы поговори со мной!
- Клэр, я плачу тебе деньги за то, чтобы ты позировала, когда это нужно мне, а не за то, чтобы ты со мной разговаривала. Посиди тихонько, дай мне закончить...
"Моя милая Рашель, тебе надо непременно приехать ко мне в гости. Я хотел познакомить тебя со своим другом. Он художник, необычайно талантлив. В его картинах такой чистый свет, какой нравится тебе, и я думаю, что он с радостью согласится продать - или даже подарить, - нам тот холст, который ты выберешь. Я ждал тебя к нашему Дню Рождения, но раз так вышло, приезжай теперь..."
Завершив письмо затейливой подписью, выполненной на графическом планшете, Леонид отправил его и, погасив сигарету, допил остатки чая.
Клэр повернула прелестную головку на звук шагов, перед ее взором предстал хозяин мастерской: молодой мужчина, чья ладная фигура была наглухо упрятана под одежду свободного покроя. Скульптор был темноволосым, со свежим цветом лица и ясными серыми глазами, которые обычно смотрели открыто и приветливо. Но сейчас тень забот и внутреннего напряжения лежала на лице Леонида, поэтому он смотрел сентябрем, и на заголенную ножку натурщицы покосился неодобрительно:
- Прикройся, бесстыжая. Ты не у себя дома, - в ответ на это Клэр самодовольно улыбнулась, но пленительный изгиб бедра и лодыжки все же спрятала под струящуюся ткань.
Заждавшись Шеридана, девушка прикорнула на кушетке среди подушек, но сейчас снова уселась на подиум и замерла в изящной позе, скрестив кисти рук на груди. Леонид походил вокруг Клэр, потом поворошил кучу набросков, усеивавших один из рабочих столов, и, выбрав чистые листы, сделал еще несколько стремительных, но четких рисунков.
Последние несколько лет, в которые щедро проливалась на скульптора милость заказчиков, не изменили его деятельную натуру. В сущности, Леонид остался тем же живым и любознательным студентом Школы Ваяния и Зодчества, только, пожалуй, спокойствия и сосредоточенности прибавилось: сказывался жизненный опыт. Но еще разительнее сказалось общение с покровителем, которого скульптор обрел пять лет назад.
- Ты, кажется, кроме своего искусства вообще ни о чем не думаешь,- досадливо произнесла Клэр, замучившаяся сидеть в одной и той же позе.
- Да, милая, ты права, - спокойно отзывается мужчина.
Лоренцо Сиена, Великий Инквизитор, слыл едва ли не святым, но тем удивительнее были те открытия, которые Леонид совершал в процессе общения. Как оказалось, в миру Сиена был человеком не самого легкого характера, и напоминал реку со множеством подводных камней. Леонид, от природы обладая хорошей интуицией, без труда угадал в нем натуру страстную, увлекающуюся, и это в некоторой мере сблизило, казалось бы, таких разных по положению и возрасту людей.
Сам Леонид был выходцем из семьи творческой: отец был архитектором, мать - оперной певицей, меццо-сопрано. Сестра-близнец - Рашель, - изготавливала чудесные витражи, и часто работала вместе с отцом. Леонид с раннего детства проявлял способности к рисованию, и рисовал так прелестно, что у родителей не возникло никаких мыслей ограничивать сына. Если талант дан Богом, рассуждали они, то его необходимо использовать ради общего блага и процветания. Время показало, что это было правильным решением: Леонид действительно был талантлив. Помимо верного глаза и твердой руки, мужчина обладал еще способностью чутко реагировать на все, что его окружало. Неравнодушным, приветливым и спокойным - таким обычно видели скульптора Шеридана, но пока что ни одна душа не знала, что творится в его душе.
Помимо обычных забот там нашлось место для чувств нежных, но, по выбору объекта, опасных, а потому тщательно оберегаемых. Не имея возможности проявлять их, Леонид, тем не менее, от них и не отказывался, понимая, что они лишь укрепляют его внутренний стержень, его характер. Мужчину радовало, что он является в какой-то мере лицом доверенным для Сиены, но так же это означало то, что он знал достаточно о слабостях своего покровителя и друга. Знал - и хранил, молчал, и скрашивал разговорами о творчестве часы отдыха Великого Инквизитора. Когда тот был таким же человеком, как и сам Леонид.

29

Габриель Белл

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/42-1249644250.jpg

Верховный Инквизитор Первого округа

Если утром предстоит взойти на эшафот, то особенно уместно вспомнить, как я прожил свою жизнь, и согласись, что лучшего времени не найти, чтобы записать это на бумаге.  Ты улыбнулся бы, возможно, а быть может, и нет, ведь улыбки твои я предпочитал стирать любым из заманчивых обещаний, к примеру: «Сегодня прекрасный день для мук, мой душевный друг и хранитель моего сердца, сегодня я погружу кулак до запястья в твою кровоточащую плоть, и немного понаблюдаю за выражением твоих глаз…». Воистину, только ты единственный обладал таким запоминающимся взглядом, что я научился читать мысли.
Хотя я  слукавил. Мысли я не умел читать, мне самым непостижимым образом нравилось слышать твой голос, чьи модуляции от презрительного шёпота до глухого стона, означали вечное согласие или бунт. Ты же простишь меня за эту маленькую слабость или тебе всё равно, когда твоё тело пожирают черви? Твой голос в моём разуме, ну что мне делать, если  я жаден и до твоего тела тоже и, представь себе – завидую червям. Однако радует - я спешу к тебе присоединиться. Не думал же ты, что я не воспользуюсь этим шансом…
Такая ирония, не находишь, но в детстве хотел быть патологоанатомом, потому что меня тянуло в подробностях рассматривать человеческие останки, а страдания родни покойных наполняли моё сердечко упоительным желанием наблюдать за людской болью. Мне было пять и, согласись, что к тридцати двум я преуспел и достиг таких вершин, что оставалось только благодарить Господа нашего за то, что он наделил меня железной волей и таким же несгибаемым упрямством. Теперь ты мог бы язвить, но чем мне не было к лицу облачение Верховного Инквизитора? Я улыбаюсь над собой, но и это мне даётся с трудом. Представь, эти чудовища переломали мне все рёбра и прожгли до мяса спину, и липнущий к телу балахон причиняет мучение, едва я хочу глубоко вздохнуть,  но я не в силах отказаться от желания посмеяться над собой, особенно когда твой рот забит землёй и ты вряд ли мне ответишь. А ты мог, мой хороший. Единственный из всех живых на земле, чей язык творил чудеса не только в постели. Кстати, стоило труда выпросить не превращать правую руку в расквашенное месиво, и должно быть, это позабавило бы Бонифация. Конечно, для чего нужна ещё правая рука, как не для того, чтобы предаваться греху.
Излагать свои мысли на бумаге грех не меньший, и я испытывал к этому с детства почти болезненную любовь, тайно собираясь заняться сочинительством, но моя матушка решила, что это не моё призвание и направила меня  в семинарию под крылышко моему дяде – одному из щедрых жертвователей попечительского совета.  Видимо, ей казалось, что я смогу вымолить прощение у Господа за  свой буйный нрав, послушно занимаясь каллиграфией и богоугодными деяниями,  усмиряя пагубную привычку к мирским радостям ( рос я в благополучной семье и не нуждался ни в чём, хотя моя избалованность совсем не означала, что я не ведал, как зарабатываются деньги). Я смиренно принял решение матери, но всегда чувствовал перед ней вину за то, что не искоренял должным образом свои пагубные пристрастия к греху, а  красивые церемонии  меня и вовсе возбуждали до поллюций, и я с нежно алеющими щеками млел от вида богослужения и особенно волнительно переживал отпевание. Снискал себе славу  самого прилежного послушника за то, что с таким одухотворённым видом посещал службы,  и это стало примером для сверстников. Я благоразумно скрывал, что мысли мои были совсем не связаны с любовью к Господу нашему, но сравнение сексуального влечения со службой в Его честь  меня  тогда потрясло.
Естественно, к шестнадцати годам я уже не хотел заниматься промёрзшими телами, мне стало увлекательно разглядывать души, и я истово  увлёкся  религией, изучая её как объект познания. И не только удовольствие стало привлекать меня. Позднее, когда я вдоволь наслушался о влиянии Святой Церкви и Инквизиции, о подвигах во имя служения, о силе лучших религиозных умов, то меня стала возбуждать Власть, а когда перед тобой обнажённый в откровенности своей человек, то обладание его душой сродни божественному откровению. И я отнюдь не фанатичен в вере, мой дорогой, но люди,  ищущие утешения, наставничества, совета, исповеди - это стало моим бесконечным хобби. А еще контроль над телом, право миловать, право судить. Я был немного романтичен, не находишь? Впрочем,  милая меланхолия очень шла воспитаннику семинарии, когда он целовал перстень архиепископу или своему наставнику. Перстней было много, а я был красивым юношей, который, слегка смущаясь, тихо исповедовался в грехах, доводя иных стариков до тяжёлой одышки. Считаешь, что мне должно было быть стыдно? Отнюдь. Я использовал обаяние, ум, улыбки, нужные слова,  способность слушать, уместно сопереживать и искренне молиться, а ещё непоколебимую уверенность в своём предназначении быть лучшим, и возвыситься над остальными. Гордыня во всём своём великолепии превратила меня в одержимого,  и  как я был наказан за неё. Мой жалкий удел смотреть со снисходительным успокоением на свою паству, разоблачая её слабость своей безупречностью, а что же произошло со мной? Я пал как ничтожество, мне стыдно, но я позволил себе беспечность, когда милостиво согласился принять должность Верховного Инквизитора – я счёл, что научился подавлять эмоции, разыгрывая с принадлежавшими мне подчиненными спектакли из их судеб, походя уничтожая, лениво наказывая и просто божественно - милуя. Я ошибся…
Глаза болят. Когда –то они были серыми-серыми, а теперь сплошная кровавая муть, а ведь именно этому удару кнутом я сам многих обучил, и после него действительно лились кровавые слёзы. Хотя признаюсь тебе, я не думал, что выдержу и сотой доли истязаний,  выпавших мне,  видимо, дело в  низком болевом пороге или я законченный сладострастник.
Мне не нравится покаяние…но зачем бы тебе было так не смешно обрывать мои годы безупречного служения своему собственному величию? Ты сбил меня с толку. Превратил в раба. Считаешь, что я мог бы это тебе простить?..
Сколько себя помню, я всё время стремился к улучшению самого представления о преданности Богу. Перечитал столько книг, что бредил во сне, изучил несколько языков, прикладные науки и даже научился танцевать. Я дипломатичен с младшими, предельно тактичен со старшими, боготворю свою матушку и младшего брата, уважаю родственников, порой и подтрунивая над ними… я…  я был предан системе и считал, что лучше вырвать сердце, чем лишить способности мыслить. Я и пальцем не тронул ребёнка или женщину, я не спал с мужчинами, я верен был только себе, а что ты сделал со мной...

Сидящий за столом мужчина поднял голову. Гордая осанка.. Твёрдый рисунок подбородка, чувственная линия губ. В серебристом свете луны короткие, чёрные как смоль волосы заблестели, словно смазанные маслом. Мечтательное выражение на миг осветило надменный взгляд, обращённый к распахнутому окну.  Приглушёнными аккордами просыпался Аммон, и Верховный Инквизитор Первого округа не знал, снился ли ему вещий сон, а быть может, он говорил  сам с собой или  сам Господь Бог призывал его к смирению...
Перед самым выходом он осторожно достаёт из шкатулки чёрного дерева полумаску.  Бархат мягко прижат к лицу.  Неуловимое движение пальцев, бесшумно застегивают серебряную, крошечную  пряжку, и не раздражающая ткань скрывает под своей защитой вспыхнувшего от своих сладостных размышлений инквизитора.  Превратив его в спокойного,  уверенного в себе и безжалостного слугу Империи.

30

Валет Пик

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/70-1251940023.jpg

Главарь банды в Четвёртом округе

«Умер один гражданин. Рассудили ему отправиться в ад. Идет он за сопровождающим и ничего страшного не видит. Светит солнце, птички поют, кругом красота неописуемая. Вино рекой, девки голые скачут. Удивился гражданин. Спрашивает, мол, а где же ад? А провожатый и говорит ему, что ад как раз прямехонько здесь.  Располагайся, мол, найди местечко поуютнее и отдыхай. Еще больше удивился он, стал допытывать провожатого, где кипящие котлы, черти и муки. Тот открыл маленькую железную дверку и сказал:
- А, так это для верующих. Вот он, гляди».

- А ну покажи свою попку!
Девчонка лет четырнадцати упиралась руками в деревянную столешницу, молча кусала губы и брыкалась, как кобылка. Толпа пьяных мужиков с ржанием и улюлюканьем наблюдала за тем, как рыжий Вик пытался стянуть с нее мешковатую грязную юбку. В баре было темно, душно и жарко. Надсадно скрипел старый вентилятор, мешая лопастями едкий смог. Дым висел непроницаемой пеленой над столами, за которыми сидело такое же отребье как и он. «Цвет нации», все как на подбор: воры, шлюхи, убийцы, наркоманы. Десять минут поверх полуночи. Если «заказчик» не придет, он более не будет с ним говорить. Взгляд Валета Пик или, как его еще называли Лафайета, медленно скользил от одного жителя Четвертого округа к другому.  Происходящее, казалось, пока нисколько не волновало его.
- Ну давай, Вик, оседлай ее! – выкрикнул белобрысый Ганс.
- Ублюдок, и мать твоя шлюха! – сплюнула девка и лягнула ногой Вика в сотый раз. Ткань разошлась по шву с треском, обнажая стройные ноги и аппетитный зад. Лафайет подался вперед, уперся в стол локтями, облизнул обветренные губы.
- Как и твоя, милочка, - огрызнулся Вик и, обхватив девицу за талию, потянул ее на себя. – Что, не хочешь меня?
- Пошел к черту, скотина, - прошипела та, стол с громыханием поехал следом за ней, когда Вик дернул снова.
Выпитого виски хватило бы на то, чтобы свалить слона, но Валет Пик был трезв как стекло и чертовски зол на это обстоятельство.  Все его попытки надраться в хлам были безуспешны, подарок природы – быстрый метаболизм. Та же проблема была и с дурью, но с дурью Лафайет, считавший, что в жизни нужно попробовать все, быстро завязал. Еще пятнадцать лет назад он мастерски выигрывал любой спор, когда противник, скошенный  зеленым змием, замертво  падал под стол. Военное начальство бранилось, неизменно назначало наряды вне очереди, иногда сажало в гауптвахту,  но ничего не менялось.  Лафайет всегда находил новую забаву, и странным образом тогдашнему молодому легионеру все сходило с рук.  Ровно до того  дня, который изменил всю его жизнь.  Согласно доносу и последующему разбирательству его обвинили в богохульстве и неверном толковании основных принципов веры. Для Лафайета  это было всего лишь казарменной шуткой, но отцы Церкви считали иначе. На таких как он, козлах отпущения, держалась система устрашения.
- Тоже мне, святость с непорочностью, - хмыкнул Вик и вдруг заорал как резанный, потому что девица, повернувшаяся в один момент, мертвой хваткой вцепилась в его горло. Толпа ахнула. Лафайет встал.
- Хватит. Оставь ее, Вик. Ты проиграл, - Валет прихрамывая подошел к девчонке, перехватил за руку и хрипло сказал:
- Отвянь. Не тронет он тебя больше. Разойдитесь,  - Ганс попятился первым, ибо Лафайет не шутил и говорил всегда один раз. Девица отцепилась, отряхнулась  как собака, мотнула головой, убрала намокшие, грязные волосы со лба и вернулась к стойке, поймала черный, горький взгляд Лафайета и отчего-то вдруг стыдливо опустила глаза. Зажимая укушенную шею, Вик громко выругался и посмотрел на Валета:
- Я не знал, что ты решил оставить ее себе, Валет. Так бы и сказал, - плечи его сгорбились, голова поникла. – Больно кусается, стерва.
После прилюдного бичевания Жан Лафайет был закован в кандалы и отправлен на исправительные работы.  Его пощадили, отпустив через десять лет, наградив всего лишь несколькими открытыми переломами, содранной со спины кожей и глубокими ожогами. Как ни странно, Валет Пик никогда не сожалел о произошедшем, не прятал обезображенное шрамами лицо, не клял судьбу и не прибеднялся.  В тридцать, получив неожиданное помилование, он не вернулся в родной дом, где его давно уже считали мертвым. Законопослушное семейство, опасаясь позора, все равно не пустило бы его на порог. Потому вот уже пять лет  Валет Пик обретался в Четвертом округе Аммона, промышляя разнообразными темными делами и снискал славу если не самого лучшего, то одного из известных громил в районе Отрубленной Головы.  Про него и его толпу сорви голов сочиняли всевозможные небылицы, Валет Пик не опровергал эти слухи, наоборот всячески содействовал их распространению, руководствуясь принципом «Боятся, значит уважают». До остального же ему не было дела, почти. Валет строго соблюдал одному ему ведомые принципы, за дела брался с предосторожностями, выясняя кто, кого и за что. И если оказывалось, что желающий получить чью-то голову или жалкие пожитки, не прав, то Лафайет поступал с ним так, как поступают с брехливой собакой или доносчиком, со всей жестокостью вымещая первобытную злобу. С внешними, кроме пары нужных человек, не связывался, потому что все они были внутри гнилье, одним мирром мазаны.
- Пшел вон, - коротко сказал Лафайет, и уже тише, обращаясь к девице, добавил: - А ты будешь знать, как вертеть задом.
- Видно настроение у Валета хреновое совсем, даже бабу не окучит, - сокрушался белобрысый Ганс.
- Значит, окучит не бабу, - впервые за весь вечер подал голос коротышка Джей.
- Тронете ее, яйца оторву. Гуляйте. Свободны,  - от виски горчило, от дыма к нёбу прилипал язык. «Заказчик» так и не пришел. То ли испугался, то ли передумал. А может быть уже лежал лицом в землю или грязную воду да ждал прихода стаи диких собак. Лафайет кашлянул то ли в попытке избавиться от неприятных ощущений, то ли в ответ на замечание Джея и, более не говоря ни слова, направился к выходу.  Старая ведьма ночь раскинула перед ним свои объятья, бережно укрывая от любопытных глаз.

31

Сэм Нокс

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/71-1252229310.jpg

Священник

Распятый на кресте с раскинутыми в стороны руками, опущенной вниз головой, выражением лица, отражающим на себе все те муки, что Ты вынес, что продолжаешь и будешь нести вечность, на которые обрек себя только потому, что был Сыном Божьим, кажется, наблюдаешь за всяким, кто входит в эту обитель. Храм издревле являлся укрытием, спасением всем нуждающимся. Всяк мог найти здесь умиротворение, прощение и отпущение грехов. И только один человек продолжал мучиться веками. Ты.
Я опускаюсь на колени пред ликом Твоим. Мои ладони намертво сцепляются в молитвенный замок. Я не держу их сложенными, едва касающимися друг друга – не для этого я здесь сейчас. Моя молитва – не долг Ордену по расписанию, а необходимость. Отчаянная нужда в Тебе, твоем благословении.  Ибо становлюсь на шаткий путь. Путь забытый. Называемый Ими еретическим.
- Прости их, Господи, ибо они не ведают, что творят…
Открытая ладонь, символизирующая пять Твоих ран поднимается к моему лбу, опускается вниз, почти касается левого плеча и привычно завершает путь у правого, возвращаясь в сцепление пальцев, разорванное лишь для наложения креста. Я не поднимаю головы. Я не могу более видеть Тебя таким. Ты молча кричишь, взываешь, но никто не слышит… Однако, этому пришел конец. Тебя услышал я. Ты посмотри, что сотворили они с тобой… Ты отдал за них жизнь, а они тебя ни во что теперь не ставят. Ты второсортен. Как и отец твой по праву пола. Теперь они – женщины – есть вершина мироздания. Вероломные демоницы, они, со своей гнилой утробой, породившие Тебя и весь род мужской, есть камень преткновения и ось силы всего сущего. О, грешные, они забыли, кто был сотворен первым. Они переписали историю.
«В то время были на земле исполины (нефилим), особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди. — Быт.6:4»
И как гласит Ветхий Завет, сами порожденные от Каина, проклятые, как и все его потомство, теперь они возжелали стать выше, возжелали править этим грешным миром. Будь прокляты мужи, им это позволившие!
Много лет я отдал обучению, идя к становлению себя таким, каков я сейчас весь пред Тобой. Семинария, воцерковление и, наконец, таинство священства, благодаря которому я и стал человеком, уполномоченным совершать обряды, нести Слово твое людям.
А что было до? Я не хотел бы помнить. В далеком детстве, когда моя бабка была жива, хоть эта женщина и не была мне родной, но была единственной, кто обо мне заботился, она часто гладила меня по волосам перед сном и напевала мелодию, которую я никогда не забуду, а я смотрел в ее зеленые, бездонные глаза, в которых видел отражение своих, таких же… И в то время мне чудилось, что нет мгновений слаще. Что жизнь никогда не станет иной. Что вот они, минуты умиротворения, гармонии, которыми я бы жаждал жить вечно. То были наивные мечты… Позднее все переменилось. И началась неспокойная жизнь во грехе. Я познал дно. Я был там, куда не пожелал бы попасть никому. О такой жизни, которую я вел, не рассказывают малым детям, о ней добропорядочные граждане предпочитают не слышать, закрывая глаза, представляя, что так все, что им не угодно, может вмиг исчезнуть, лишь пожелай они того. Но нет… Грязь не на улицах, не там, где живут отбросы общества, грязь в душах людей, живущих здесь. Мнящих себя властителями всесильными. Они казнят не ради истины. Ее они уже и сами позабыли. Они вершат, так называемое правосудие, лишь в угоду своим прихотям. Они забыли об Истинной Вере, облачив в нее политику. Они все грешны и повинны пред Тобой. И понесут наказание, что заслужили.
Крестив, меня нарекли христианским именем Самаэль, что означает Яд Бога. И я буду впрыскивать Твой яд им под кожу, наслаждаясь видом корчей от медленной смерти, пока души их не упокоятся, пока ты не примешь их с присущим тебе всепрощением и раскрытыми объятиями, хотя они этого не заслужили.
Сейчас я на год старше, чем был Ты, когда Тебя распяли. У меня еще есть какое-то время, чтобы изменить сознание людей. Пускай не всех. Но нескольких, кто продолжат после меня нести это знание. Давно пора открыть забытые, запыленные книги, что они предпочли вычеркнуть из своей жизни, но которые, слава Тебе, остались еще в семинарских библиотеках. И спасибо, что Ты возложил мою длань на эти труды. Ты не ошибся. Я расскажу людям Истину. Я открою им глаза. И донесу Слово твое до их слуха.
Только будь со мной. И не покидай меня. Ибо сила твоя – есть то, что движет мною…
- In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.
- Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.
И, прежде чем подняться с колен, я осеняю себя еще одним крестом. Упавшие до этого на лицо пряди коротких, светлых волос ссыпаются назад, когда я смотрю на Тебя. Ты все так же печален. И Твоя боль отзывается в моем сердце. Ты столько веков помогал всем нам. Пришла пора и нам помочь Тебе. Ты не одинок. Любовь отца Твоего и наша любовь к Тебе помогут возродить то, что было завещано с начала рода человеческого. Ты не забыт. И я, сын Твой, отомщу им за Тебя, Отец. А после этого дарую Твое прощение. Аминь.

32

Али Брайс

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/73-1252260774.jpg

Секретарь

Ледяные, больно жалящие обнаженную кожу, тугие струи воды из душевого рожка, отключают сознание. Ладонь отца плотно прижата к моему рту. Его грубые пальцы ощущают каждое шевеление дрожащих губ, сдерживают ходящую ходуном челюсть. Стук зубов в разы чаще и быстрее биения испуганного мальчишечьего сердца. В другой руке отец держит Священное Писание. Его голос как всегда пронзительно громок и властен. Звуки ударяются об стены, обитые темным кафелем, и проникает в меня через пульсирующие от напряжения виски, которые будто бы охватывает стальной обруч. Я знаю – надо терпеть. Он не стерпит криков. Я провинился. Преподнес все так будто бы наш Б-г ничтожество, и теперь я страдаю. Вся эта жестокость необходима: я должен научиться отвечать за свои поступки.
Я понял. Я запомнил. Ты прочитал этот Псалом уже более пятнадцати раз. Остановись. Умоляю!
Не решаясь взять в руки полотенце, я следую за ним. В коридоре вижу мать. Ее глаза как стекло. Что ты в них видишь? Страх?
В полумраке комнаты отец приказывает повторить, а я  пытаюсь справиться с онемевшим от холода языком. Моя речь не достаточно четкая и я чувствую, что его это злит. Но я не останавливаюсь, как умалишенный повторяю один и тот же отрывок, боясь сбиться и дрожа всем телом.
Комната запирается на ключ. А я укладываюсь на холодный пол, даже не пытаясь поискать одеяло, и засыпаю. Наверное, я брежу, но вижу рядом с собой старшего брата с горячей кружкой чая. Мне десять. Разве я могу его помнить?

Отец умер сегодня утром. Опухоль в его голове наконец-то передавила что-то важное, и он испустил последний вздох. Да, последний год его мучили сильные головные боли, но умер он как Блаженный, в своей постели, издав глухой «Ох». Мать плакала, наверное, она не представляет, как жить дальше, а может, не верит, что наконец-то будет счастлива. Мне двенадцать. Откуда все эти мысли?

Осенью на пороге нашего дома появился Сын Господня. Я собирался идти в Семинарию, когда понял, что Учитель сам пришел ко мне. Не мог поверить, что этот человек – мой старший брат. Мать назвала его по имени, а я, почему-то расплакался как девчонка. Проскользнул мимо него и хлопнул дверью, будто бы он был в чем-то виноват. Да, мне было удобно думать, что отец все эти годы так издевался надо мной, потому что старший брат сбился с Пути, покинул дом, предал семью. Но он похож на Святого, весь его облик говорит об этом. А ведь я дурно думал о нем, глотая горькие слезы, перенося очередные наказания отца, считающего меня еретиком, одержимым темными силами.
Я его полюбил, как брата, так как велел Господь. Не сразу, но я работал над собой, я молился, чтобы оказаться на нужном Пути и пустить любовь в свое сердце. Мне тринадцать. Я стал молиться еще чаще. Неужели моя вера окрепла?

Год я не мог прийти в себя. Перед глазами оживленно сменяли друг друга в немой издевке картины разврата. В них участвовал мой брат, но того мальчика, что так яростно пытался вырваться, избежать краха невинности тела и позора, я забыл. Когда-то давно, я был близок с ним, мы даже были одним целым и звались Алистер, только вот теперь все изменилось. Человек, который меня зверски изнасиловал, а потом покончил с собой, залив пастель кровью и семенем, больше не был моим братом. Имя брата для меня навечно забыто. Это Табу. Как же я его ненавижу даже мертвым. Мне семнадцать. Стоит ли начинать жизнь заново?

Две могилы: исстрадавшейся матери и пустая моя. Деньги, отданные могильщику, обмененные на новую жизнь. Я сменил фамилию, укоротил имя. Отныне я Али Брайс. Решение бросить Семинарию было одним из самых легких в моей жизни. Я больше не нуждался в Б-ге, а он  в моей службе. Мы не были с Ним в состоянии войны, просто то «недопонимание», которое сложилось между нами, вынудило нас отдалиться друг от друга. Возможно, покойный отец был прав, терзая мою душу и тело, пытаясь изгнать темные силы, овладевшие моей сущностью.
На учебу в Университете были потрачены последние деньги, но зато наконец-то у меня появилась цель – перевоспитать себя, вернуть эти деньги в приумноженном количестве, в конце концов, теперь я инвестировал только в себя, ни на кого не рассчитывая и не надеясь. Я сломал себя. Я стал другим. У меня много влиятельных знакомых. В зеркале на меня смотрит высокий, уверенный в себе мужчина, с несколько погрубевшими, но не утратившими юношескую привлекательность чертами лица. Кажется, что мои глаза поменяли цвет, карий стал темным, когда они начали смотреть на мир по-новому. Я провожу рукой по густым темно-каштановым  волосам, проверяю подушечками пальцев двухдневную щетину и улыбаюсь, пуская колечки серого дыма в свое отражение.
Работа на влиятельного могущественного человека – финансового директора одного из крупнейших банков Аммона, доставляет мне удовольствие. После прохождения практики, мне разрешили остаться. Я секретарь-стажер, но я талантлив, а значит, карьерное будущее не заставит себя ждать. Пусть мой босс знает мое прошлое, сошедшее со страниц архивов многолетней давности. Его, похоже, это не волнует, а я об этом забыл. Хотя кого я обманываю? Мне уже двадцать шесть. Я мужеложец, грешник, притворщик, лжец.

33

Флориан Грин

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/78-1253304119.jpg

Капельмейстер капеллы "Тиара Луны"

Ванна  с зеркальным потолком… Пошлей этого могут быть только ананасы в шампанском или дилдо из богемского хрусталя с теплым молоком.  К счастью, я пью только сухой брют, да и то крайне редко.  И предпочитаю закусывать сыром, виноградом и листочками красного базилика или рукколы, а дилдо –  милые, оставим бессмысленный секс животным.

Говорят,  свиньи испытывают множественный оргазм, но ведь они не становятся от этого людьми. К тому же их шеи устроены так, что они не могут смотреть на звезды.

Я капризно болтаю ладонью в лавандовой воде и смотрю своему отражению в глаза. Зеркало слегка запотело. И я знаю, что похож на розовый раздутый труп в прохладной воде.
Волосы всплыли облаком.

У меня есть еще три часа до репетиции, телефоны отключены, прислугу я отпустил до среды.
Лицо остывает, плавится, как воск, я больше не держу его. Да и есть ли оно у меня?  Или вот оно – в батарее косметических флаконов, в руках моего массажиста, в кюветке с инструментами  моего пластического хирурга, на постерах, афишах  и на разворотах глянцевых журналов.

Ретушь, сценический макияж, корсет-бандаж, набрюшник, модные манекены,  я уже забыл, как я выгляжу по- настоящему.

Я столько лет  стирал себя по точечке, примерял костюмы и улыбки, выгодные ракурсы, вальяжные жесты,  даже походка – я несу себя на каблуках, как переполненную  чашу, при моей полноте это эффектно, мягкая повадка, идеальное размещение тела в пространстве, ни одышки, ни пота,  ни неуклюжести – ртутная плавность. Второй подбородок исчез в пластической клинике,  отбелены зубы, идеально уложены светлые от природы волосы. Я прекрасно знаю, как выгляжу, пахну, говорю.  Как раскормленная, благополучная  кукла-блондинка, которой Господь зачем-то подвесил под круглое брюхо член.

Дорогая дешевка.

Раньше я ненавидел свое имя. Флориан. Все равно,  что павлиний хвост или дамский кринолин. Вычурно, тяжеловесно.

Только с годами, я сделал это имя визитной карточкой.

Морщась, вспоминаю характеристику из закрытой школы, куда я попал в десять лет:

« Флориан Грин, десять лет.  Родители: мать:  Марта Грин, театральный художник, постижер и бутафор из варьете «Ruzzle Duzzle» , отец  Николас  Дампси, домохозяйка.

Домохозяйка, какая прелесть. Мать содержала его, чтобы он мог мазать свои натюрморты в холодной студии, пить портвейн  и мнить себя гением.  Она даже выставки за свой счет ему устраивала. На них из жалости приходили друзья. Не понимаю, как она ухитрилась забеременеть, впрочем, для нее самой это было неожиданностью.

Я почти не видел ее, у меня были няньки, от меня откупались подарками, лакомствами и игрушками. В десять лет меня отправили в закрытую школу «Дети Лазаря». Обучение и пансион обходились в круглую сумму.  Матери льстило, что там учатся отпрыски «crème de la crème». Сливок этого общества я нахлебался до тошноты. «Лазареныши» не давали мне проходу – еще бы, ребенком я был еще более слащав, чем сейчас – пухлый купидон с открытки «валентинки». Я не умел ни быстро бегать, ни драться, ну какой ребенок пройдет мимо «пузыря», « жирной шлюшки»», «плаксы».

Школа научила меня  приспосабливаться, доносить, льстить. Я стал любимчиком у преподавателей, мне всегда были интересны сильные взрослые люди.

Если бы не Фредерик Вольфмайер, старый  учитель музыки,  я стал бы ничтожеством, козленком отпущения, вечным дерьмецом, которое мотает на кулак кровавые сопли после избиения в  школьном сортире.

Или когда сорок подростков ржут над тобой и плюют  в лицо, только потому  что я нагнулся за мячом и у меня с треском отлетели три пуговицы на форменном жилете.  Или в общем душе – обязательно кто-нибудь крикнет: " Глядите!  У него сиськи" и тут же лезут щупать, хлопать с  маху по бокам, отвешивать пинки, так что я шлепаюсь на кафель, как сырое тесто.

Я запомнил их всех. Иногда я встречаю их, уже взрослых, после концерта, они гордятся тем, что были  моими однокашниками и даже спрашивают автографы.

Я мило улыбаюсь, округляю невинные голубые глаза, нежно лепечу и уверенно вывожу на поданной программке:

«Самому большому говнюку на свете с любовью от Флориана Грина».

Музыкант Вольфмайер годился мне в деды, я не знаю, как он разглядел во мне талант.  В свободное время, по выходным, в каникулярные месяцы (меня никто не забирал домой) он ставил мне голос, учил сольфеджио, развивал мой вкус.

Он же пробил для меня место в консерватории, с четырнадцати лет, когда мой голос переломался, из мальчишеского еще некрепкого сопрано стал уверенным тенором, впрочем, я развил его на три октавы в поздние годы.

В консерватории никто не попрекал меня полнотой – даже наоборот, я неплохо сложен, для певца у меня мощный резонатор, крепкая, разработанная диафрагма.

Вольфмайер умер в тот же год, что и моя мать. Пять лет назад.  Мать умирала тяжело, от саркомы, не выдержав болей, приняла смертельную  дозу трамадола.  Я оплатил похороны. Отец промтотал все, что она нажила, пытался клянчить у меня подачки, я отказал ему. Понятия не имею, в какой клоаке он сейчас, и жив ли вовсе.

Смерть Вольфмайера, которого я любил больше чем отца, была истинной смертью музыканта. Он концертировал, играл на органе «Cтрасти по Матфею», умер мгновенно, впечатав в клавиатуру руками и лбом последний небесный аккорд  Христова Воскресения.

Я любил его, сухие, породистые руки, весь облик его – птичий профиль, запах миндальных сухих галет и табака, негромкий чуть ломкий  голос:

- Мальчик мой, помни – нежность это оружие.  Дай им то, что они хотят. Швырни зрителям  пошлую подделку, которую они обожают.  Не стриги волос, не мучай себя голодовками, Господь дал тебе, помимо голоса, идеальную маску. Твое тело прекрасный инструмент  для человеческих иллюзий.  Все, за что тебя унижали  в школе, ты можешь сделать  оружием, которое будет бить без промаха.  Оборотни живут долго.  Кто заподозрит, что в кремовое пирожное подложили бритвенное лезвие или цианид. Играй наив и плюш, а когда волки задремлю т – вырви им горло, мой добрый барашек. И помни, что только деликатные люди стреляют в спину.  В лицо нельзя, там глаза.  Будь в десять раз приторней сахара. Человечина на вкус тоже сладковата…  А теперь – повторим с нового такта.

Уже в последние консерваторские годы я стал выступать,  отклонил много предложений. Светская музыка меня не привлекала, только духовная.

Я часто приходил на могилу Вольфмайера.  Нас не связывало ничего кроме музыки и нежности. За все время он лишь трижды погладил меня по голове.

Но, еще подростком, я понял, что ношу в утробе  бомбу замедленного действия.

Мои ночи прекраснее ваших дней. Не нарушая закон, я могу метаться на подушках в предсонье, распяленным между двумя цирковыми неграми – в рот и в зад, или  тереться пышной щекой о кулак сильного мужчины, сходя с ума от невероятной преданности и нежности. Полдюжины подушек под животом, зад выше головы,  Флориан сегодня совершенно пьян,  светлые кудри затенили лицо, он только взвизгивает и охает, растягивая ладонями откормленные ягодицы.
И налилась мошонка с прожилками и мелкими светлыми волосками.

Еще один глоток спермы и Флориана разорвет в брызги  от натуги, как передутый презерватив. Уже на круглых  боках красные растяжки, а шея в засосах, уже пот на крестце бисером, уже …

Я сплю.

Я непорочная давалка. Мои простыни почти чисты. У меня никогда не скрипит кровать.

- Под ножом каждая даст… - слышу я спокойный  голос Вольфмайера, старого органиста – Но запомни, мой добрый барашек, не каждая будет подмахивать.

С утра смывал в душе засохшее семя с тяжелых ляжек.  Утомительная акробатика сновидений, полынный веночек на воротах Содома за час до того, как город будет сожжен огнем небесным.

А я не обернусь, уходя из Содома. Я не хочу чтобы мое тело стало соляным столбом.

Я могу невозбранно видеть сны. И я их вижу, я знаю, что похоть на вкус горька, как  сок алоэ.

Я пытался заглушать похоть чревоугодием, все равно, что гасить пожар маслом, но добился только того, что меня разнесло совсем уж непристойно, пришлось полгода  убить в клинике, но к счастью, оправился, и снова занялся карьерой.

Я не делаю трагедии из моей особенности, которая судя по всему врожденна, как порок сердца, зная этот грешок за собой, я заставил его работать на себя. Смешно, прожив четверть века метаться из угла в угол со стоном: Господи милосердный, убей меня, я пассивный педераст!

Мало ли у кого какие предпочтения. Главное не пестовать порок, а заставить его крутить колеса твоих водяных мельниц.  Я никогда не преступлю закон. Даже если однажды околею в пустой постели от апоплексического удара.

Наутро голос будет только чище, как после двух порций яичного коктейля "Степная устрица".
Одна барная ложка оливкового масла, шесть миллиграммов ворчестерширского соуса, две столовые ложки томатного кетчупа, один яичный желток целиком.
Соль, черный перец, красный перец или перец табаско, уксус или лимонный сок
Сверху – по ножу, сто граммов водки.

Пить одним глотком, не смакуя. С утра.
Ни разу не нарушив закон, все нерастраченное сладострастие я пустил в голос. И в те минуты, когда пою «Sanctus», когда за моей спиной плещет белыми рукавами хор, я испытываю тот род безумия и восторга, которые не снились никакому развратнику, потому что я пережигаю похоть  в собственном горле, как в тигле. Из грязи в любовь.

Не было  случая, чтобы  я лег в постель не один.

Даже если знаю, что нынешней ночью снова  рискую лопнуть от неудовлетворенной похоти.

Зрителям совершенно не нужно знать, из какого котла черпают волшебный сок, хорошая танцовщица всегда делает вид, что все антраша и сложные прыжки даются ей так же легко, как сдунуть пушинку одуванчика с ладони, никто не должен видеть «кухню» :  часы у станка, стертые в кровь стопы, закулисную грызню, толченое стекло в туфельках.

Сольная карьера быстро мне  наскучила, я трезво прикинул, что уже сейчас нужно заняться преподаванием.

Двадцать пять лет – расцвет, потом дело пойдет на спад, и не спасут ни лосьоны, ни ланцет, ни массаж на мыльном камне хаммама.

В капелле "Тиара Луны" я стал восстанавливать старые хоралы, набрал голоса в капеллу, знаю, что мои певчие пташки меня терпеть не могут. Один пропуск репетиции без уважительной причины, один промах – и ты на улице. Я требую от учеников полной отдачи, и мило улыбаясь, могу отставить от кормушки и вычеркнуть из списков любого. Не помогут ни взятки, ни знакомства.
Девять часов репетиций с краткими перерывами на обед и короткий сон.

Зато поют, как херувимы, так, что зрительницы, а порой и я сам, едва не теряют сознание.

Я  промакиваю  волосы махровым полотенцем, набрасываю на плечи синий  халат с китайскими рыбками вышитыми шелком. За окном в слезной дымке колкая, иглистая панорама города.

Я даже комнаты обставил как дорогую коробку для коллекционной куклы. Овальные зеркала, мебель розового дерева, пуфы, напольные вазы  с букетами хризантем, музыкальные шкатулки.

Специально выбрал дизайнера интерьера со вкусом старой девы.

Беру несколько аккордов на рояле.  Парикмахер будет в пять.  Мне нравится, что мой дом убран, холоден, пуст. Как ресторан или дорогая гостиница.

На сервировочном столике – топленое молоко, парниковая без запаха клубника со сливками, белый французский хлеб, паштет, рахат-лукум.

Я не держу животных.  Они болеют и умирают.

Я не держу в доме своих портретов. Нельзя – там глаза.

Ну,  вот теперь в зеркале я вижу то, что видят другие.

Улыбка номер 245.

Томный поворот головы, медленное медовое мановение руки.  Прикушен кончик пухлого  мизинца – в мякоть пальца въелся перстенек с дымчатым камешком.

Я сижу верхом на барном стуле, раздвинув ноги.

Здравствуйте, мои дорогие.  Флориан Грин приветствует вас. Сегодня и ежедневно.

Все мы любим Господа. Но только я делаю это ртом.

Пока крепки и надежны голосовые  связки, пока ладно сидит костюм  цвета сливочного мороженого, пока холодны подушки.

Скользкий пояс халата слегка расходится под напором тела, открывает сытую розовую наготу с утопленным в мякоти пупком.

Я прикладываю палец к губам. Нехотя натягиваю продушенную перчатку, внимательно по пальчику. Ни одной морщинки. Все гладко.

И разбиваю зеркало кулаком.

34

Лотар Картер

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/80-1253641944.jpg

Охранник старейшины офитов

Забавно, когда охраняешь человека от физического насилия, а он просто загибается от какой-то болячки с хитроумно-непонятным названием. Забавно, когда ты смотришь, как он кашляет кровью, и не можешь дать по морде даже лечащему врачу – не он же, к чертям, виноват в таком повороте жизненного пути. Забавно, когда стоишь плечом к плечу с новым охраняемым, глядя, как на крышку прежнего падают комья земли, и думаешь, каким путем он в свою очередь сойдет в могилу. Забавно, когда представляешь себе возможность и в этот раз оказаться бессильным в спасении. Забавно, когда твой новый наниматель поощрял твои же успехи на уроках физкультуры несколько лет назад. Забавно, когда судьба вот так вот странно сводит вместе людей, которым казалось бы никогда не встретиться вместе. Забавно, когда давно тебе знакомый, и сам порядком постаревший мужчина, не узнает в коренастой спортивной фигуре бывшего худенького семинариста с волчьим взглядом черных глаз исподлобья. Забавно, когда бывший учитель вообще умудряется вспомнить ученика, бросившего учебу на третьем курсе и исчезнувшем в неизвестном направлении. Забавно, когда единственный вменяемый преподаватель семинарии становиться директором сего ненавидимого всей душой заведения. Забавно, когда при этом он становиться лидером секты, сменив на посту почившего друга.
Забавно, когда сам оказываешься в секте после многолетних поисков себя и своего места под солнцем. Забавно, когда еще раньше свято веришь родителям, и покорно выполняешь их прихоти и желания. Забавно, когда однажды ты понимаешь, что их благими намерениями выстлана дорога, если не в ад, то уж точно не в ту сторону, в которую хочется идти самому. Забавно, когда поступаешь в семинарию что бы порадовать отца, а учишься в ней, боясь навлечь на себя гнев матери. Забавно, когда в один прекрасный день ты просто уходишь из своей комнаты, забрав только самое необходимое, и больше никогда туда не возвращаешься. Забавно, когда ты не слышишь вслед ни угроз ни проклятий, просто потому что ты больше не общаешься с родителями, до сих самых пор не общаешься. Забавно, когда во время своих блужданий по городу, ты прибиваешься к кучке чудаков, с явным сдвигом в мозгах, но у которых есть горячая еда. Забавно, когда ты соглашаешься с ними во всем просто за крышу над головой и тарелку супа, и они тебе верят. Забавно, когда в уличной драке тебя замечает кто-то важный во всей этой тусовке под названием "секта", и поманив к себе, предлагает слегка подзаработать, охраняя его безопасность. Забавно, когда это становится твоей основной профессией и местом во всеобщем странном скопище. Забавно, когда сменяются твои работодатели, но не ты сам.
Забавно, когда тебе уже двадцать восемь, а ты все еще тусуешься с этой сектой шизанутых. Забавно, когда ты не хочешь уходить только потому, что привык к их образу мысли и жизни больше, чем к окружающему миру. Забавно, когда при этом ты не можешь позволить каких-нибудь обыденных вещей, например – сводить девушку в приличный ресторан, просто потому что работа твоя не настолько доходна, а профсоюз к ней не прилагается. Забавно, когда эта мысль с возрастом начинает пилить тебя больше и больше изнутри, подталкивая к определенным действиям. Забавно, когда однажды ты просыпаешься с утром с четким планом и твердым намерением его осуществить. Забавно, когда твой начальник слышит от тебя предложение немного раскошелиться, что бы и впредь сохранить свою тайну от окружающего мира. Забавно, когда прежде он явно доверял тебе, а теперь наверняка не будет знать, что делать. Забавно, когда представляешь себя творцом своей же судьбы. Забавно, когда все происходит так, как ты этого хочешь … произойдет, наверняка. Забавно. Жизнь вообще забавная штука…

35

Николас Фрей

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/84-1253901592.jpg

«Крыса» (курьер) Четвёртого округа

Его губы настойчиво прижимаются к твоей переносице, кончики пальцев бьют по плечу. Что случилось? Приятная дрёма разрушена, не слышно больше переливов органной музыки, осталось только привычное: «Ту-дум, ту-дум, ту-дум» откуда-то сверху, рядом и в тебе самом. Снова прикрываешь глаза, наслаждаясь уже этим ритмом, созданным переплетением трёх жизненно важных источников, и снова чувствуешь, как он толкает тебя, не даёт уснуть. Большой, сильный, мягкий и очень тёплый. Чуть больше и чуть сильнее тебя. Ты всегда видишь его словно в дымке, кроме тех моментов, когда его лицо приближается совсем близко, неловко сталкиваясь с твоим. Он знает тебя очень хорошо, а ты знаешь его, только его, но сейчас всё происходит не так, как обычно: он будит тебя сообщить о том, что уходит. Весь ваш маленький мир словно переворачивается, наполняется тревожными звуками и исчезает. Постепенно, но так же неизбежно, как исчезают звуки снаружи по ночам или вкус пирога во время обеда. Ты даже почти не успеваешь уловить момент, когда он посмотрел на тебя последний раз, отвернулся и исчез, впервые в своей жизни уходя на разведку новой территории, ограждая тебя от случайных опасностей. Но пускай даже не надеется убежать один!..
Теснота сменяется пустотой вокруг, невообразимо огромной пустотой и светом. Больше нет той завораживающей мелодии, от неё осталось лишь едва слышное эхо – оно одноголосо. Кто-то касается тебя, оглушают знакомые, когда-то такие радостные звуки, но пелены перед глазами больше нет, и ты видишь, что всё это не он. И ты не дышишь – ты кричишь, потому что без него так… Холодно.

- Ксандр, «бес» тебя забери! – громко, с чувством, краем шерстяного одеяла стирая с побледневшего лица капли солёного, как море, пота.
Как же надоело просыпаться от собственного крика, горячим в вашей холодной комнате, скинув одеяло и разворотив постель в поисках этого невыносимого эгоиста-жаворонка. Сколько там? Семь часов утра. Отлично, но не рекорд! Тяжёлая рука с часами на запястье гулко ударяется о жёсткий матрац, потемневшие от пота рыжие волосы прилипли ко лбу, лезут в глаза. Холодно. Босые ноги подтягиваются к груди – в позу эмбриона, прячась под старым шерстяным пледом в последней попытке согреться. Вы с братом живёте на воде, так что по утрам здесь холодно всегда.
В голове мечутся мстительные мысли, потому что нормально уснуть снова не удастся - проверено годами: четверть века как-никак.
- Ну, где он там? - лежишь тихо и борешься с собой: то ли глаза бы твои его не видели, то ли переживаешь, тревожишься, ищешь в каждом звуке и шорохе. Неожиданно сверху, по проржавевшим перекрытиям, проходит он: идёт спокойно, мягко, кажется, несёт что-то тяжёлое. Чётко знаешь, что это именно он, потому что невозможно не узнать свои собственные шаги, а значит можно попробовать задремать снова, оставив сладкую месть на потом.
Последней мыслью, скользящей на границах затягивающей болотом дремоты воспоминаний становится мучительное: «Наверное, ему не снится этот сон…»

- С Днём Рождения, Николас! С Днём Рождения, Александр! – тёплые мамины губы касаются твоей щеки. Она улыбается так счастливо, что в уголках любимых вами с братом глаз появляются морщинки. Её глаза похожи на ваши, и вы тихо гордитесь ими: глазами такими же лазурными, как новый сорт выведенных семейством Фрей роз.
- Ну, что стоите? Разбирайте подарки. Не перепутайте, смотрите! – слова отца звучат смешно. Что там путать? Подарки всегда так же похожи, как похожи сами братья. Но он любит шутить, любит смеяться над собой и над другими. Ты обожаешь его за это, а мама ругается почему-то, говорит, что ни к чему хорошему это не приведёт.
Ксану, как всегда, первому удаётся расправиться с упрямой упаковкой: паутиной цветных верёвок и лент из-под цветочных обёрток, окутывающих коробку, и ты краем глаз видишь, как он с гордостью достаёт из неё вязаные перчатки: белоснежные вязаные перчатки. Узелок, ещё один, ещё… крышка, наконец, поддаётся, и ты с замиранием видишь на дне такие же точно перчатки, только серые, с белой полосой на резинке для запястья. Вы с братом сталкиваетесь взглядами: немного растеряно, но лишь на секунду, чтобы никто не заметил, и обнимаете родителей с двух сторон. Они смеются, а брат улыбается: ты всматриваешься в эту улыбку, хотя и без того знаешь, что он бы никогда не обидел их своим негодованием и вопросом «ни к чему».
Холодно. На улице очень холодно сегодня и собирается дождь, готовый превратиться в град. Ты один стоишь у порога вашего дома и сжимаешь в кулаке родительский подарок. Мама вязала его с такой любовью, а идею, наверное, подкинул отец, но кто же придумал делать их разными? Зачем?! И неужели Ксандру и правда хочется быть «другим», не таким, как он?
За спиной раздаются шаги, тёплая рука сжимает твою, похожую на льдинку с пятью сосульками, ладонь. Плечи вздрагивают несколько раз, и он, конечно, замечает это, но вы, как твердит папа, уже маленькие мужчины, а мужчины не плачут. Поэтому брат сплетает свои пальцы с твоими, а ты делаешь вид, что дрожишь от ударов по лицу первых холодных крупинок. И только через пару минут такой понятной тишины можно поднять руку с перчатками, разогнуть окоченевшие от холода и усердия пальцы и ответить на его вопросительный взгляд:
- Мои перчатки, Ксандр, они похожи на… крысиные лапки!
Конечно же, он никогда не станет «другим», что за глупость?
[…]
- Фраи, идите отсюда, у меня от вас в глазах двоится, - ворчит старая нянька: огромная, похожая из-за пигментных пятен на корову, надзирательница приюта Третьего округа.
Как только не коверкали здесь вашу фамилию: Фраи, Фреи, Фрои – им, по сути, было всё равно. Дали одну «кличку», выдали одну одежду и не стали морочить себе голову попытками различить исхудавших мальчишек с озверевшими взглядами. Похожи – и хорошо, пускай сидят тихонько в сторонке и никому не мешают. А ещё лучше, если есть будут одну порцию на двоих.
- Ксандр, – шёпотом, чтобы никто не услышал: пошли! – ты тянешь его за рукав рубашки через порог дальней двери, за огромной столовой, за горой поржавевших от старости котелков и кастрюль. На двери ещё, кажется, табличка: «Служебный выход» - родители успели обучить вас грамоте перед тем, как… пропасть, они многому успели вас обучить.
Прошёл уже год, как вы здесь и ты почему-то считаешь, что именно в этой части приюта – ваше царство, ваши владения – здесь, на свалке! Главное, научиться ловко прятаться за грудами разнообразного мусора от огромных мужиков с ящиками и водителей утилизаторов. А если возвращаться вовремя и отряхиваться, то никто и не заметит вашего отсутствия.
- Смотри, вон там, вон на той горе…
- Что-то блестящее? – привычно продолжил брат твою оборвавшуюся мысль. С тех пор, как пропали родители, говорить длинными фразами тебе стало ещё сложнее.
Ксандр бы с радостью вправил тебе мозги, и вы бы больше никогда не появились здесь, если бы однажды ваша находка, оставленная по невнимательности на койке, не приглянулась инспектору по общежитию. Он тогда не стал задавать лишних вопросов: потрепал вас по волосам и отдал тёплый шарф со своего плеча, в него можно было укутываться холодными ночами, когда не хватало одного одеяла. Шарф, конечно, отобрали через пару недель: была драка, был карцер и один Холод на двоих, но, не смотря на это, брат больше ни разу не перечил тому, что это место – золотая жила.
Вот и сейчас он протягивал тебе руку, перескакивая с коробки на коробку по пути к цели.
- Ууу! Вы посмотрите, кто там! – он стоял впереди, самый большой, самый массивный, с самыми пустыми глазами, со сломанным Александром носом, а на шее у него красовался ваш шарф.
Ты тихо зашипел и подался вперёд, тут же перехваченный за плечи сильной рукой старшего. Нужно было молчать.
- Что, уже настолько озверели, Фреи, что еда в столовой вам не по вкусу?
Не дождавшись ответа, свора зашелестела и зашушукала, их было человек 12, может больше, поэтому от драки меньшего, чем ушибы и переломы ждать было нечего. Это в лучшем случае, это если не забьют. А в этот раз, скорее всего, постараются забить.
- Слезайте, крысы, а то едой же и получите! – кричали эти нелюди, свиньи в человеческом обличье.
Вы молча переглянулись и быстро сели, хоть как-то скрываясь от первых же ошмётков пищи за высокой коробкой. Они не стали лезть за вами, зондировали, стоя внизу, а ты выглядывал иногда из-за спасительной деревяшки и видел стадо свиней, визжащих и прихрюкивающих:
- Крысы! Крысы! Крысы!

Сидишь на кровати и трёшь глаза: увидеть жирного Томаса в облике свиньи – не каждую ночь такая прелесть посетит. В этот раз сон нарушил скрежет колёс одного из ваших мотоциклов: Ксандр выкатил его из «гаража», устроенного в развороченной капитанской рубке, и осторожно перевозил на землю, чтобы загрузить заранее перенесённым «заказом». Опять ведь собирается сделать всё по-тихому, пока ты спишь. Не тут-то было.
Со дня аварии он вообще не может видеть, как ты держишься за руль, начинает дёргаться, как крышка кипящего чайника: «Ник, не делай то, Ник, не делай сё». Всегда знает, как лучше.
Голова ныряет в узкий, длинный ворот серой, как мышиный бок, водолазки, где-то в другом углу находятся брюки и обувь.
- Но где же?..
Ага, вот она: серая перчатка, такая же, как в детстве, только под размер – одна? Рядом с ящиком, приспособленным под тумбочку, ты находишь вторую – белую. От её вида что-то сжимается в груди слева, примерно за пятым или шестым ребром.
- Дурак ты, Ксандр, - хватаешь перчатку, натягивая её на костлявую кисть, и юрко ныряешь в запасную «нору» - главное успеть добежать до мотоцикла раньше, чем он. Пальцы левой руки гладят грубую, белую ткань. Тепло.
[…]
Тяжёлая коробка всю дорогу врезалась острыми углами в колени, ещё одна гремела где-то сзади, но Ксандр после вашей «потасовки» за мотоцикл гнался по задворкам улиц Отрубленной головы так, словно вы кролики, а не…
- А это кто такие? – скрывая за брезгливостью интерес, осведомляется обладатель снежно-белых вельветовых перчаток.
- Эти-то? Наши «Крысы», уже несколько лет товар возят. Надёжные ребята.

36

Александр Фрей

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/83-1253901491.jpg

"Крыса" (курьер) Четвёртого округа

- Мама, я сегодня один. Ник всю ночь колобродил, спать не давал, угомонился часа в три, а сейчас сопит как младенец. Обидно, мам, я его даже распинать сейчас не смогу, бесполезняк. Он не спит ночами и мне не дает, а я все равно с ранья встану, хоть тресни.
Вранье. Иногда не вставал, а просто лежал рядом, уже проснувшись, и грел спящего близнеца. Потому что только так чувствуешь что все в порядке. С ним, с собой и в мире вообще.
Ксандр поправил маленький нательный крест, висевший на гнутой железяке, заменяющей намогильный памятник. Ветер цеплялся за крестик, заставляя железо соприкасаться и глухо звенеть. Внимание привлекло едва слышное шуршание, из травы выглянула острая мордочка хоря. Свой, прикормленный, но все равно осторожничает. С собой как назло ничего не было, поэтому Ксандр только молча протянул зверьку ладонь, которая была тщательно обнюхана и с презрительным видом отвергнута. Хорь скрылся в густой траве, а Ксандр снова вернулся к одностороннему разговору.
- Мам, мы вчера опять схлестнулись из-за байка. Злой был как черт. Иногда его просто не унять. И кто сказал, что он слабее,  вчера у меня чуть руль из рук не вывернул. Не, мам, мы не дрались. Мы вообще никогда не деремся, ты же знаешь. Ну не может он нормально водить. Я как вспомню, тогда, лет пять назад, колотит до сих пор. Вообще не понимаю, как можно было так втемяшиться. Как я бежал тогда к его мотоциклу, и не знал, живой ли, ноги подкашивались. Повезло тогда, только плечо было распорото и переломы. – Помолчал, перебирая в голове воспоминания тех лет. - Потом тащил к Пауку на руках. Паук хорошо заштопал, я слышал, он раньше доктором во втором работал… Только шрам теперь на плече. А кости срослись, но я вижу, он иногда мается рукой, значит болит. Так странно, мам, я помню, у меня после той аварии горло болело, словно я кричал все время. А я молчал, я же помню. Страшно было. Страшнее только когда…
«Тогда. В пятницу. Точно была пятница, все сидели за столом, обедали, мама предлагала пойти в океанариум. А они ворвались без стука, безликие, уверенные до наглости, разбили горшки с цветами. С тем самым новым сортом роз, что родители вывели вместе. Помню лицо отца, белое - белое. А мама спокойно так говорит, доедайте, вымойте посуду и ждите нас. И мы остались ждать. Может, если бы бежали сразу, все было бы проще. Я наверно с тех пор не люблю тишину. Пусть что угодно шумит, гремит, музыка или мотор какой. Только не тишина. Как тогда. Мы были одни дней пять. Пять дней. Пустяк по сравнению с вечностью. Такое ощущение, что весь дом затаился, только соседка приносила еду. Сидела и плакала, ничего не говоря. Когда вот так сидят, подперев голову рукой, и подвывают, кусок в горло не лезет. Я попросил ее уйти. Или брат. Не помню. Потом в дверь все-таки позвонили. А чего звонить то, она просто приставленная стояла. И нас забрали в приют. Лет десять нам было, малолетки, слишком правильные были, или еще чего, только не жилось там. Если бы не Ник, я не знаю что было бы. Всегда вместе, как ты и хотела, мама… Мы и в карцере сидели  вместе, когда набили морду жирному Томасу, а потом набили нам, нормально в общем. Он сказал что из Сферы не возвращаются и еще он сказал… В общем не важно. Так приятно было впечатать кулак в эту наглую жирную харю».
- Я, оказывается, так хорошо помню наш дом. Шестнадцать лет прошло, а я помню все. Если бы ты знала, где мы живем. Старая баржа на заброшенной пристани. Утром слышно как бьется о борта вода. И Ник сопит рядом, он последнее время беспокойно спит. Таблетки закончились, надо что то делать, а то ему черти что видеться начинает, а с таблетками вроде проще было. Иногда мне кажется, что он просто не отличает где его глюки, а где реальность,  - вздохнул тихо. - У нас в каюте такой бардак, ты была бы в ужасе. Я помню, как нам влетало за хламильник тогда, давным-давно. А отцу бы баржа понравилась. У нас генератор полетел, живем без света почти месяц. Но к зиме надо все поправить. Иной раз думаю, перебраться бы на сушу, хоть в ту фабрику на Одите. Кривой нас примет, но Ник… ему здесь хорошо.
«Мама. Она была светлая, правда, словно светилась на солнце. Отца дразнила Рыжим. Все время начинала причитать, я так и знала, что дети и рыжие уродятся, но я знаю, ей это безумно нравилось. Мы часто ходили в ботанический сад, отец работал там садовником. Не главным, и даже не помощником главного. Но он профи был, все к нему за советом ходили. Иногда даже непонятно как он запоминал все эти растения, у которых названия больше на ругательства похожи. Помню его сильные руки с большими натруженными ладонями, потемневшие от вечной возни с землей. Цветов было полно и дома. Они цвели почти все время, одни за другим. Поливать их это был особый ритуал. Мы всегда делали это вместе.
И разбитый горшок помню. Традесканция эта… мать ее за ногу. С длинными плетями. Вообще если бы Ник тогда не полез, я бы на него не упал. Мать тогда ругалась страшно. Говорила что она жутко редкая. Сколько нам тогда было? Шесть или семь? А отец делал суровое лицо, тайно ухмылялся в золотисто-рыжую бороду, но я видел, у него глаза смеялись. Наверно, ему эта традесканция не нравилась».
Фрей отмахнулся от воспоминаний, до сих пор причинявших щемящую боль. Словно иголкой водят по стеклу.
- Жизнь вообще хрупкая штука. Особенно здесь, в Четвертом. Сейчас вспомнить это все -  как перебирались, где ели, в чем спали. Жутко, мам, тебе лучше не знать. Но ты была права, мам. Люди – они везде люди. И помогали просто так. Мы же по канализации шли, когда сбежали тогда. Просто повезло, что наткнулись на «беса» после того как дня два плутали. Ну, может и не два. Там вообще времени нет, под землей. Не люблю я эти переходы. Наверно, мы корабельные «Крысы», а не подвальные.
Прицепилось же прозвище, еще с приюта, да и прижилось. Крысы, крысеныши, крысята. Кто со злобой, кто с усмешкой, тепло.
Странно, что тогда, в приюте та идея не показалась ему абсурдной. Когда брат разбудил его среди ночи и дрожа от возбуждения срывающимся голосом прошептал, что родители ждут их на островах. Почему-то тогда он ни на минуту не усомнился в этом. И они сбежали. В чем были, с собой из еды только хлеб, стянутый на кухне. Найти дорогу не составило труда. Всего то надо добраться до Четвертого, там трасса номер 8 с пересадкой на 3WZ, до конечной, а там до пристани или по мостам. Отец часто про острова рассказывал, он сам был там еще ребенком.
- Ты не волнуйся, мам, у нас все хорошо. Работа есть, не хуже чем у всех работа. А генератор мы починим.
За последнюю доставку должны были хорошо заплатить. Ксандр никогда особо не интересовался что в тех пакетах или мешках, что они с братом доставляли по разным адресам. Иногда их находили бывалые люди, а иногда достаточно было просто зайти в комнату в старом отеле на третьей трассе, где все было упаковано, и надо только доставить. Они давно этим промышляли, пока никто не жаловался.
- Ну, я пойду, мам, он там один…
Ксандр легко поднялся с колен, развернулся и пошел к старой пристани. Перебравшись по мосткам на баржу, он пробрался в каюту и осторожно сел возле спящего брата. Взгляд скользил по запавшим немного щекам, веснушки почти не видны стали. Кожа тонкая, как у всех рыжих. Золотистые искорки в волосах. Будить его по утрам, это себе дороже, но сегодня надо.
-Вставай, соня. Сколько можно спать, - мягко коснулся спутанных волос.

37

Ланселот Белл

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/86-1254077309.jpg

Коллекционер

Просторная открытая терраса – между легкими белыми колоннами – лозы декоративного винограда. Море в истомной дымке, золотистая солнечная дорожка. Закат.

Высокая спинка кресла на колесах. На подлокотнике – крупная  рука с дымящейся сигаретой. Ремешок часов, четкий рисунок вен, старческие пятнышки. На стеклянном круглом столике –  высокий стакан, бутылка темного стекла с биркой на горлышке: «Выпей меня» и диктофон.
Мужчина нажимает кнопку «rec».
Ироничный, чуть хрипловатый голос:

«... 27 июля, 21 час 43 минуты. Ветер юго-западный, волнение умеренное, ясно.
Я, Ланселот Белл, пятидесяти семи лет от роду, перед лицом всех собравшихся, торжественно клянусь говорить ложь, ложь, и ничего кроме лжи.
Много лет тому назад в одном богатом городе жили очень жадные и глупые люди. Они много жрали,  убивали и торговали. Там, где много еды – много объедков, там, где много  убивают – много трупов, там, где много торгуют – много золота и сала. Когда всего этого стало слишком много, в город пришли крысы. Они стали править городом. Люди этого даже не заметили, потому что крысы не мешали им жрать, убивать и торговать.
В этом городе сам по себе жил человек. Он носил пеструю одежду и умел играть на саксе, как Бог. Однажды он посмотрел вокруг и сказал – крысы маршируют по ночам с факелами и пишут законы, люди все больше похожи на крыс.
И он встал на площади и заиграл на своем гнусавом серебряном саксе отменный  блюз летних каникул.
Его услышали только дети. Они забыли своих родителей, школы, игрушки, даже одежду  и ушли за ним.
Говорят, они построили новый город на обратной стороне луны. А старый город развалился, как карточный домик  – стало нечего жрать, некого убивать и нечем торговать.
Говорят, горожане сначала ели крыс, а потом сами себя, пока от города не остались кости, осколки и кирпичная крошка.
Но мне на них плевать с обратной стороны луны. А детям – тем более.
Конец записи....»

Мужчина выключил диктофон. Улыбнулся. И с размаху швырнул его в море.

Из статьи в « Аmmon Buisness magazine», двадцать лет тому назад.

«Глава строительной компании «Bell incorporated» господин Ланселот Белл добровольно покинул свой пост,  передав преемнику все права на дальнейшую деятельность. Свой решительный шаг он объясняет тем, что унаследованную от отца компанию, за годы управления, он вывел на предельно высокий уровень и теперь собирается заняться другим родом деятельности. «Удачный финиш важнее удачного старта» - сказал Ланселот Белл на пресс-конференции в минувшую субботу.  Акции компании «Bell incorporated» резко упали в цене, но аналитики прогнозируют скорое возвращение прежних позиций»

В тот год мне исполнилось 32 года. Я знал, что сколотил капитал достаточный для того, чтобы начать жить так, как я хочу отсюда и до того дня, когда я окажусь на обратной стороне луны, сделав краткую пересадку в крематории.

Я перестроил старый отцовский дом, в те годы он был полон гостей. Вечером над прудами и в апельсиновой роще зажигались цветные огни, длинные столы под белыми скатертями стояли прямо в прибойной линии и ножки стульев гостей омывали волны.

Женщины. Я любил их всех – бывали вечера, когда я приглашал только женщин – брюнетки, блондинки, рыжие, крашеные, худые, толстые, красивые, некрасивых нет. Я сидел  во главе стола с пятьюдесятью женщинами, в карнавальном костюме маркиза былых времен и пудреный парик с треуголкой съехал на ухо. Я и женщины ели руками манго и крабов с дорогого фарфора, женщины смеялись и я догадывался по их смеху, что ни на одной из них нет нижнего белья, в ламповых стеклах дрожали свечи. Утром  они спали,  где попало, как кошки, а я болтался босиком по саду и мне было хорошо.

Я дал себе время перебеситься – и через два года занялся основным своим делом – коллекцией. Я собирал старые книги, музыку, живопись и скульптуру, банка из под горохового супа, который выпускали много лет назад была для меня равноценна старинной монете или украшению. Я собирал не вещи, а время, заключенное в них.

Помимо явной коллекции была и тайная – я искал книги и  вещи, которые чудом избегли уничтожения и цензуры.
Помимо вещей я искал людей. Их я называл про себя «детьми», иной раз в самых неблагополучных районах города, я подсаживался к барной стойке, заводил знакомства с наркоманами, нищими, проститутками. Те, кто на дне, обладают острым нюхом, в грязи находятся жемчужины. Я отсеивал десятки людей, находил новых.

На это ушли годы. Некоторые из них погибли, хотя я старался до последнего тащить каждого из них. Теперь эти связи пригодились мне – «дети» не только мои глаза и уши, не только наследники моих мыслей, но и мои ноги, с тех пор, как я прикован к коляске.

Каждый из них по-своему изменяет мир. Исподволь, тихо, как вода точит камень. Кто-то из них стал музыкантом, кто-то пишет книги, кто-то просто рассказывает истории, каждый из них хочет уже немного большего, чем рядовые жители всех округов Аммона с загаженными пропагандой мозгами.  Они знают, что,  постепенно изменяясь, мир станет другим.

А в Четвертом округе не действуют инквизиционные законы. Впрочем некоторые из моих «детей» выбились в люди. Но не оставляют меня и наше дело.

Я не женат. Своих детей у меня нет. Это сознательный шаг – в случае чего меня не смогут шантажировать ими.

Ни племянник, ни сестра не знают о моей деятельности.

Для них я просто богатый дядюшка и слегка чудаковатый брат. Чистый. Щедрый жертвователь и благотворитель. Одно время даже читал курс философии и теологии в семинарии – строгий, подтянутый, тощий преподаватель в очках на физиономии морщинистой, как сухофрукт – на носу очки без диоптрий, для солидности.

Все скучно, выверено, тускло, как обкатанное морем стеклышко пивной бутылки.
Пять лет назад один из моих «детей»  нашел в комнате умершего старика редкое издание «Повести о Любящем и Возлюбленном» древнего мистика и алхимика Раймона Луллия. Мужская Песнь Песней....

«Спросили Любящего, кто он родом? - «Из рода любви». - «Откуда ты родом?» - «Из любви». - «Кто родил тебя?» - «Любовь». - «Где родился ты?» - «В любви». - «Кто взрастил тебя?» - «Любовь». - «Чем живешь ты?» - «Любовью». - «Как зовут тебя?» - «Любовь». - «Откуда идешь ты?» - «От любви». - «Куда идешь ты?» - «К любви». - «Где пребываешь ты?» - «В любви». - «Есть ли в тебе что-либо, помимо любви?» Ответил: «Да, моя вина и мои прегрешения против Возлюбленного моего». - «Прощает ли тебя твой Возлюбленный?». И сказал Любящий, что, коль скоро Возлюбленный - само сострадание и сама справедливость, сам он живет между трепетом и надеждой.»

Я сорвался за добычей в ночь, на машине, мы должны были встретиться с моим курьером в Четвертом округе. В тоннеле машина идущая по параллельной полосе бортанула меня, раз, другой, явно намеренно,   я не справился с управлением.

На протяжении пяти лет шесть операций.
Собраны по кускам кости таза, армирован позвоночник.

Я больше никогда не буду ходить. Хорошо, что целы и сильны руки.

Книгу я получил много позже.

Впрочем,  колеса мне не мешают,  и калекой я себя не чувствую. У меня есть мой дом, мой сакс, мои книги и главное – мои дети.

Я чувствую иной раз, каждого из них, идущего по улице, смеющего или плачущего, любящего, читающего книгу или просто жующего гамбургер в дешевой кафешке.

Среди них есть жители Четвертого и Третьего округов... Каждый из них знает, что в моем доме они всегда смогут найти помощь и кров.

Они называют меня Крысоловом.

Когда бы не этот взрыв в Бонполе...

Но это – как писали в журнальных романах: to be continued.

Пожилой мужчина усилием рук повернул кресло- коляску. Бесшумные шины покатили по мраморным плитам террасы.
Он был небольшого роста, поджарый, загорелый,  седые – соль с перцем – волосы коротко стрижены, морщинистое, гротескно симпатичное лицо, едкие черные глаза четко очерчены веками, крупный нос, ироничная линия губ. Ворот легкой рубашки был расстегнут, на плечах – светло-коричневый пиджак. Неживые, как у манекена ноги прикрыты темной тканью.

Последнее солнце запуталось сиянием в стрекозиных спицах инвалидных колес.
Терраса опустела.

38

Даниэль Альварес

http://bezdna.4bb.ru/img/avatars/0007/b7/39/89-1256670842.jpg

Секретарь Великого Инквизитора

Вздох. Еще один чистый лист текстового редактора.
Пламя свечи подергивается, коптит. Он улыбается рассеянно, проводит кончиком косы по губам.
Свеча коптит - лукавый рядом. А как же. Вон, мешает заниматься полезным делом, написанием биографии.
И хорошо, если б Великого Инквизитора, или кого из святых угодников или великомучениц... Свою
собственную биографию и без дьявола писать тяжело.
Молодой человек поднялся, повел плечами, сбрасывая сон и усталость. Пять шагов в одну сторону, пять
шагов в другую - вот и вся келья.
Взгляд упал на стопку документов, которой стоило заняться сегодня. Но после того, как...
Да. Будь оно неладно...

"..."Бог шельму метит" - говорила мама со смесью грусти и умиления, гладя меня по волосам.
"И что с тобой, пройдоха, делать?" - вздыхал отец.
"Как, что?.." - удивлялся я, - "Любить, конечно, что же еще". И убегал во двор гулять, зная, что
догонять меня не будут - возраст уже не тот чтобы быстро бегать.
Я появился на свет через месяц после рождения их первого внука, "последыш", осенний ребенок.
Я не был красивым, как ангелочки с рождественских открыток, но многочисленные родственники неизменно умилялись, норовили ущипнуть за щеку и сунуть конфету мне в карман. Конфеты я позже менял на гвозди, червяков, резинки, деревяшки подходящей для рогатки формы, стеклянные шарики и прочие необходимые пятилетнему мальчишке вещи. Где-то в том же возрасте я понял, что если улыбаться и говорить людям приятные вещи, они делают то, что нужно тебе. И все довольны. Это мастерство я оттачивал всю сознательную жизнь и продолжаю совершенствоваться до сих пор. А если вы считаете, что это - лицемерие - так не большее, чем торговля освященными свечками или любая исповедь. Мне не сложно, людям приятно, а работа, между прочим, работается быстрее и лучше.
...я отвлекся. "

Он раздраженно отодвинулся от стола. Дьявол, определенно, где-то рядом. И сий "шедевр"
эпистолярно-невнятного жанра можно показать Великому Инквизитору?.. Никак нельзя. Зажатая клавиша -
и снова девственно-чистый лист.

"Мое имя Даниэль Альварес, я родился 12-го ноября в семье Майры и Доменико Альвареса, в городе Н.
В семнадцать лет я поступил в семинарию, чтобы посвятить свою жизнь служению Господу..."

Даниэль Альварес, работник святой Инквизиции, "канцелярская крыса", никогда не маравший рук чужой
кровью. Наверное, стоило написать так. Господин Великий Инквизитор, по слухам, тоже не жалует
кровавые фонтаны.
Как бы там ни было, в семинарию Даниэль поступил потому, что наследства хватило только на двоих
братьев и сестру. И еще потому, что оба родителя, послушав рассуждение ребенка о Боге, предрекали -
оказаться сыну в инквизиции. А вот на лавке еретика или в рясе священнослужителя - решать только
ему.
Ряса выглядела привлекательней. Но об этом точно не стоит писать.

Господи, Отец наш небесный, я не знаю, сделает ли моя биография этот мир лучше, но не откажи в
просьбе смиренному твоему чаду - подскажи, что писать, пожалуйста, а?..

"Нарушал ли я заповеди? Был ли подвержен семи смертным грехам?.. Было дело. Смиренно каялся и
исповедовался. Падре Антонио знает, что в пост я часто думал не о духовном, а о насущном, а именно -
о куске жаренного со специями мяса или пироге с зайчатиной. О том, что делал в Отрубленной Голове, старому священнику я не рассказывал, то, что происходило там останется между мной, делившими со мной ложе и - Богом. Богу я покаялся, а что еще надо?.. Грех прелюбодеяния, сладчайший из грехов, но врага ведьнужно знать, так... И - нет, я не собираюсь каяться в этом до скончания дней, что было - прошло...
Но я всегда чтил своих родителей, не сквернословил, не творил кумира... в том числе и из
Праматери... Не убивал. Не крал. Не желал жены ближнего. Мне неведомо, что такое гордыня, что такое
тщеславие. Чревоугодие... я достаточно разборчив в еде, но в меру. Блуд?... Пройдено. Зависть?..
Нет. Уныние? Дивный грех. Согласно Иоанну Лестивцу, 13:2 - «уныние есть расслабление души,
изнеможение ума, пренебрежение иноческого подвига, ненависть к обету, ублажатель мирских, оболгатель Бога, будто Он немилосерд и нечеловеколюбив» О, нет. Гнев?.. Да. Гнев - самый большой мой грех. Я умею подавлять его... но ничего не могу сделать с обжигающей волной внутри, когда вижу, как один человек истязает другого из непонимания... ".

Альварес перечитал написанное и рассмеялся. Все так же смеясь, снова зажал клавишу и смотрел, как
буква за буквой постепенно стирается с лица земли это доказательство... человечности?...
Снова поднялся с места. Подошел к окну, глядя на огни города... перевел взгляд на свое отражение на оконном стекле. Рыжий цвет волос заметен даже в полумраке - "шельма" - голос матери в ушах. Усмешка на полных губах.
Полумрак уродовал лицо, делал и без того неизящные черты грубыми. Впалые скулы, глубокие тени под глазами, низкие брови - не маска - лицо.

"Знаете, отче, единственный способ не сойти с ума здесь - это смех. Я смеюсь над всем, что меня окружает, я смеюсь над самими собой... когда - весело и по-доброму, когда - зло...Знаете, отче, меня упрекают в отсутствии гордости - ведь мне ничего не стоит... Но смех спасает. Всегда. Наверное, сейчас я поддаюсь унынию, отче, но люди несовершенны. Я сотру эту запись - сейчас, уже, все..."

Едва слышный стук клавиш. Почти догоревшая свеча - в келье были лампы, была даже уютная, но он слишком любил запах плавящегося воска и подрагивание огонька, чтобы отказать себе в коротком вечернем свидании с пламенем.
"...падре Антонио рекомендовал меня в канцелярию Великого Инквизитора".
Пролегшая складка между бровями, закушенная губа.
"...через год смиренной службы на благо Инквизиции я стал младшим специалистом..."

Даниэль нахмурился. Что стало причиной повышения он сам сомневался - действительно ли расторопность в работе со всевозможной документацией и талант добывать подписи даже самых вредных церковников ("экий плут, он и чертову подпись достанет, если понадобится"), нестандартное мышление и хорошая интуиция - или все же способность быть "солнечным зайчиком" даже в серых и давящих застенках Инквизиции?.. Вызывать у других улыбки и даже смех было просто и приятно - тем более с его внешностью, а моменты слабости и тоски оставались редкими гостями в его келье.

"Если честно, тот факт, что вы, падре, эдакий, рекомендовали меня на должность секретаря Великого Инквизитора, заставил меня засомневаться в крепости собственного желудка. Страшно! Приведете ему дивную нескладную лопоухую зверушку с не сползающей с лица идиотской улыбкой... Специалист? Ха! А что это за божья шутка, вы на какой паперти этого блаженного нашли, спросит господин Великий Инквизитор. Тут я под землю и провалюсь. От стыда. Так что вы, эдакий падре, между прочим, виноваты, что я тут ночь не сплю, умные слова думаю..."
Он перечитал последний абзац, улыбнулся. Уже заедающая клавиша "стереть". Конечно, идти на собеседование было страшно... но все же не настолько. Великий Инквизитор - однозначно человек, а, значит, общий язык найти можно будет.
С горем пополам автобиография была написана - куцая страница нейтрального текста, банального до рези в деснах.
Альварес завел руки за голову, дернул себя за косу. И снова вернулся к мерцающему экрану.

"Дорогой Отец небесный, последний кусок ненаписанного текста я посвящаю Тебе. Пускай я не лучший и не достойнейший из Твоих чад, пускай моя любовь кажется Тебе странной... Хотя по последнему пункту Ты пока никаких претензий не предъявлял... Прости, я снова отвлекаюсь. Так вот. Я ничего не хочу просить у Тебя. Ни силы, ни смелости, ни покоя. Я знаю, что Ты не пошлешь мне испытаний, которых я не смогу вытерпеть. Я знаю, что Ты не закроешь двери, не открыв другой. Я хочу сказать спасибо за то, что и меня и мою семью минула не одна горькая чаша. Спасибо за то, что мои родители живы, за то, что у моих братьев и сестры все хорошо. Спасибо за то, что я все еще люблю Тебя, не смотря на все то зло, которое творится во имя Твое... Но мы-то с Тобой понимаем, что... ладно, пусть это останется между нами. Спасибо, что Ты есть. Спокойной Тебе ночи. "