Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Прозаические миниатюры

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Тема для всех желающих. Записи в одно сообщение, связанные и несвязанные с сюжетом. Комментарии и флуд запрещены.

2

Пленник (по мотивам игры)

Улучшив время, когда в коридоре не осталось никого из желающих засвидетельствовать своё почтение Инквизитору, мужчина скользнул в палату и бесшумно закрыл за собой дверь.
В комнате было сумрачно. Скудный свет лился от больничной лампы на противоположной от входа стене. Похожая на голубой немигающий глаз она служила единственным источником освещения – окон в помещении не оказалось. Беззвучные и безотказные кондиционеры нагнетали свежий воздух, вытесняющий густой запах горькой лекарственной смеси. Ничто не нарушало тишины, кроме тяжёлого учащённого дыхания того, кто лежал на одной из узких коек, застеленных хрустящим стерильным бельём. Вторая постель пустовала, и бесцветная пластиковая табличка на её хромированной спинке свидетельствовала о том, что пациенту никто не составит дружескую компанию вплоть до момента его выписки. Что означало не только избавление от невыносимых страданий, но и жизни вообще.
В Нулевом блоке содержались смертники, выжившие после столкновения с карателями, но искалеченные последними настолько, что поместить их в камеру было уже нельзя. Пациент палаты №301 не являлся исключением и был изуродован, как предписывали Постановления, в целях устрашения других правонарушителей. Власть в Священном городе поддерживался тотальным угнетением, и в ближайшие десятилетия, а может быть, и столетия могущество Небесных Охотников не обещало хоть сколько-нибудь ослабнуть или пошатнуться. Не нашлось ещё силы, способной устрашить несокрушимое Ведомство Страха.
Будто тонущие в тумане смазанные силуэты, полустёртые воспоминания недельной давности стали вырисовываться в сознании Инквизитора. Они становились всё чётче и реальнее, но не смели переступить рубеж, явиться ему во плоти и плюнуть в холодное, прекрасное лицо с блестящими чёрными глазами, теперь широко распахнутыми и выражающими почти детское изумление при взгляде на пленника.
От шеи смертника, закованной в широкий металлический обод, к спинке постели тянулась крепкая короткая цепь, которая не дала бы ему даже упасть на пол. На что, в свою очередь, потребовалось бы недюжинная воля и старание, поскольку на месте рук пленника виднелись замотанные в слои белоснежного белья короткие культи, а очертания тела под покрывалом свидетельствовали о полном отсутствии ног.
Неужели кто-то всерьёз опасался, что этот ошмёток человека способен убежать на своих обрубках, при том беспрепятственно миновав все тюремные посты?
И что могло понадобиться здесь Инквизитору? Что в действительности заставило прийти его? Жалость? Угрызения совести? Страх обрести тёмную половину, готовую исторгнуться из погружённого в сомнения воспалённого разума и столкнуть его в Ад?
Хриплый удушающий кашель заставил Инквизитора вздрогнуть всем телом. Он и не заметил, как покрылся липкой испариной. Будто очнувшись от глубоко забытья, мужчина решился приблизиться к койке.
Он мог надеяться на то, что пленник не узнает его, будучи сражённый непосильной ношей пережитых страданий.
Шорох сутаны, медленный стук каблуков по белому резному мрамору, и вот он склоняется, в волнении сжимая опущенный вдоль туловища руки в кулаки, склоняется, заглядывая в лицо с истончившими чертами, которые кажутся ещё бледнее от голубоватого сияния лампы.
Глаза смертника открыты. Безумны и больны. Мгновение тишины, яркой и сверкающей, как летящий отравленный кинжал, сменил низкий яростный вопль. Так мог бы вскрикнуть зверь, упавший на заточенные колья. Нечеловеческий всплеск отчаяния и бешенства от собственного бессилия. Поражённая, порабощённая мощь, литая хищническая властность, скованная ужасом беспредельной беспомощности.
Последующее случилось не по воле Инквизитора. Это был инстинкт убийцы, настолько же естественный, насколько и безотказный.
Резкий удар в челюсть заставил пленника потерять сознание. Инквизитор застыл, с тревогой ожидая, что вот-вот ворвутся санитары, охранники - да кто угодно – и он будет обнаружен. Но ничего так и не произошло, снаружи не доносилось ни звука. Видимо, состояние подопечных мало волновало тюремщиков, или они уже давно привыкли к истошным воплям смертников.
Взгляд Инквизитора вернулся к измождённому лицу. Оно по-прежнему было красивым, как и тогда, в первый и последний день их встречи на городской площади. Жёсткие черты смягчала припухлость выразительных губ, а высокие скулы придавали выражение суровой одухотворённости, если не сказать надменности, что не было присуще простолюдинам вроде него, привыкшим рабски преклоняться перед служителями Святейшей Инквизиции.
В голове будто что-то прояснилось и возвратилось на свои места. Если до того Инквизитор и не подозревал, не хотел признаваться себе в том, что тянуло его к смертнику так неодолимо, то теперь всё стало понятно. Он прочёл этот ответ в глазах пленника, когда их взгляды столкнулись.
Ещё на площади, до того, как руки карателя в белых перчатках набросили петлю на шею любовника, задушив того прямо на улице на глазах друга. До того, как бич, со свистом рассекая воздух, исполосовал белую одежду пленника и его спину в багровые лохмотья. До того, как карающее правосудие в лице опьянённых кровавой вакханалией Жриц Смерти перерубило сильные мускулистые руки и стройные ноги пленника, словно в насмешку оставив ему свидетельство его растоптанного достоинства.
Взгляд, пронизанный лучистым огнём любви. Отблеск нежной улыбки, предназначенной другому и случайно замеченной тем, кто за эту улыбку решил обладать им любой ценой.
И вот теперь он здесь. Он медленно приходит в себя. Он не хочет просыпаться. Достаточно боли и унижений. Он просто хочет умереть, но ещё слишком рано.
Инквизитор сбросил тонкое покрывало. Под ним пленник был обнажён, если не считать повязок на остатках бёдер.
Это грех. Это великий грех, за который не будет прощения. Навеки отказаться от блаженства, навеки лишиться спокойствия, чтобы только позволить себе укротить того, кто прерывал твои исступлённые молитвы своим образом, кто заставлял тебя кричать и метаться взбесившимся чёрным призраком по безликим коридорам убежища Господа... Господа, отринувшего тебя и не спасшего от чудовищного искушения.
Пленник открывает глаза. Его рот закрыт жгутом ткани, он может только хрипеть, но сейчас лежит спокойно, лежит и смотрит, не отрываясь, на Инквизитора, который опустил ладонь на вспотевшую безволосую грудь и медленно, словно во сне, повёл рукой вниз, стирая прозрачные капли. Прикосновение жжёт, ладонь горяча, как пламя. Пальцы подрагивают, дотрагиваясь до кубиков одеревеневшего от напряжения пресса.
Выдержка изменяет пленнику. Обострённая, обнажённая до костей чувственность заставляет его дрогнуть и рвануться в надежде избежать ласк. Туловище конвульсивно дёргается на простынях. Тихий лязг – цепь сдерживает сумасшедшие порывы, тело переполняет животная жажда свободы. Полубезумный, пленник начинает рычать и выть, сотрясая кровать своей неистовой силой, закипевшей в теле, пока руки Инквизитора не пригвождают смертника, надавив на внутреннюю сторону раздвинутых бёдер.
Парализующая боль вонзается в нутро, и пленник продолжает рычать, но уже от муки, изогнувшись в охватившей агонии. И когда колени смыкаются вокруг его торса, когда обрубки ног оказываются на жарких бёдрах под ворохом сутаны, он даёт насадить себя посуху на отвердевший член почти без сопротивления.
Шокированный проникновением, пленник на какое-то время перестаёт рычать, дыхание замирает, и распахнутые глаза стекленеют от боли. Но Инквизитор не останавливается. Смачивая узкий анус кровью пленника и своими собственными соками, он двигается грубыми толчками, глубоко и отрывисто погружается в палящую тесноту. Из горла пленника вырываются клокочущие, бурлящие звуки, он давится своей слюной и выкашливает её, с каждым движением нелепо взмахивая культями, так что сквозь ткань от усилий, наконец, начинает проступать кровь.
Запрокинутая голова. Взгляд цепляется за мертвенный свет лампы. Мигает голубым сквозь прутья кроватной спинки, ошейник вдавливается в покровы, боль разрывает тело на дымящиеся, брызгающие кровью лоскутья. Жадно до ослепления. До беспамятства.
Чаша боли переполняется, и нет больше мужества быть человеком, волочить на себе эту непосильную ношу. И когда растерзанный анус принимает полосующие едким жжением перламутровые струи мужского семени, когда мутится взгляд, когда слышится гортанный стон Инквизитора, сердце стискивают раскалённые клещи. Всё тонет в багровом блеске торжествующего ликования...
Не веря, Инквизитор держит в руках остывающее тело, с трудом удерживаясь на узкой койке вместе с пленником, обнимает его, ещё не покидая ануса и чувствуя, как сперма обволакивает ствол. Его губы целуют скользкие от испарины плечи, шею пленника и восковые, искажённые судорогой губы.

3

Я говорил ему – тише… не бей по клавишам. Тише… И называл по имени, склоняясь близко к нему, когда он сидел за роялем. Тянул свои руки из-за его плеч, накрывал его ладони своими, нажимал мягко, показывая, как нужно играть. Я не забавлялся, но дразнил его… дразнил с определённой целью, не прояснившейся в моём сознании до тех пор, пока однажды, так играя, он не обернулся и не коснулся моих губ своими, и до того сладкими и мягкими, что я забыл… забыл обо всём.
Потом я проспорил ему. Условием было желание, и он сказал – играй передо мной. Разденься полностью. Я хочу видеть, как ты играешь. Голос, как всегда, звучал насмешливо, в бархатном ласковом тоне я чувствовал вызов. Приняв его за таковой, я уже сдался внутренне, тогда мне не следовало… но теперь-то что. Я принял его слова, и я медленно разделся, зная, что он смотрит на меня. Я же не видел его и не увижу никогда, я даже не могу сказать, красив ли он и почему в душе я признал, что он имеет право претендовать на мою волю подобным образом, который унизил бы меня, согласись я то же самое сделать с кем-нибудь иным. Может, он был тем, кого мне всегда недоставало. С ним я ощутил прилив уверенности и даже какого-то спокойствия. Почему я решил, что именно этот человек не способен причинить мне ни малейшего вреда? Почему я так решил и почему это оказалось правдой? Я не знаю… Я скинул одежду, даже бельё вынужден был оставить стороне. В тот момент мне стало стыдно не за то, что я обнажён, а за то, что от впивавшихся в кожу повязок на бёдрах должны были остаться следы, портящие её вид.
Я повернулся и сел на скамью, и беспокойство слетело, словно ненужная шелуха, стоило лишь опустить пальцы на клавиши. Зазвучала музыка. В моей душе, в моём заколотившемся сердце играл старинный мелодичный вальс, печальный и светлый… Я только едва заметно вздрогнул, когда он подошёл и дотронулся до плеча. Когда же он опустился передом мной, горячими руками раздвинув колени, моя игра была уже не так хороша. А он говорил – не останавливайся. И гладил. Шептал тихо, целуя бёдра и торс, и я сбивался всё сильнее от того, как сладостно тело сводит судорогой. Мои пальцы соскальзывали, сжимались, желая впиться в его шелковистые волосы. А он говорил – играй. И я, с трудом сдерживая рвущееся дыхание, продолжал попытки вести мелодию, пока не сдался окончательно, и клавиши не продавились, издав уродливый пронзительный звук от того, что я вынужден был опереться на них локтями. Тогда моей музыкой стали мои стоны и его имя в них…
А потом я шептал ему, срываясь на выдохах, - тише… тише… И снова звал его по имени, уговаривая двигаться не так резко и сильно. Мои ладони лежали на краях его лица, я постоянно обводил его подушечками пальцев, желая «видеть» почти также, как видел он, влажные распахнутые губы и полуприкрытые в обжигающей истоме глаза. Он кусал и сосал мои пальцы, исходя стонами, и не останавливался ни на минуту, и тогда я чувствовал, что счастливее меня нет человека на всём белом свете.

Отредактировано Слепой Бенедикт (25-07-2009 04:50:30)

4

- Самый страшный кошмар, который когда либо мне снился, преследует меня постоянно, Он является мне настолько часто, что я уже начинаю верить в него. Мне сниться что я умираю. Всякий раз по-разному – лежа в своей постели, в автокатастрофе, в невероятных муках от болезни, от руки палача или же от невероятной силы экстаза. Я вижу себя со стороны за секунду до часа расплаты, паря над своим собственным телом и уже зная заранее, что произойдет в следующую минуту. И всякий раз я боюсь, а перешагнув через черту, разделяющую миры я несусь сломя голову ввысь, переполненный радостью от того что наконец встречусь с Всевышним, упаду в его объятия и буду бесконечно долго рассказывать о вещах, которым всегда хотел поделиться только лишь с ним и о которых он без сомнения знает, но готов терпеливо слушать, убаюкивая в своих объятиях своего сына…

Я поднимаюсь все выше и выше. Так высоко, что земли уже не видно и голова кружится невероятно, а впереди по прежнему лишь пустота. Мне страшно допускать даже мысли, что я жестоко ошибался и продолжаю свой путь. Теперь я уже не вижу ни конца, ни края своего бесконечного пути. Я понимаю что потерялся и мечусь из стороны в сторону. Останавливаюсь. Огладываюсь вокруг. Ни души. Тихо на столько, что я могу различить свое дыхание. Меня переполняет отчаяние и боль. Я задыхаюсь от негодования и страха и снова бегу то в одну, то в другую сторону. Я кричу, зову на помощь, но из горла вырывается лишь глухое бульканье… - Гаспар нервно сглатывает, облизывает пересохшие губы, продолжая впиваться остекленевшими глазами в пол. Всякий раз ему больно об этом вспоминать и сейчас особенно когда он, наконец, решился рассказать об этом стороннему человеку. Он и ранее пытался, несколько раз на исповеди, но всякий раз слышал в ответ только одно. «Молись за спасение своей души, Молись рьяно и искренне и господь услышит тебя…» Но он не слышал, сны не уходили, а картинки в них становились все ярче и ужаснее. Сейчас Дефо нужна была лишь поддержка со стороны, беседа по душам если хотите… Больше всего на свете он боялся засомневаться в своей вере, боялся оступиться, сорвавшись в очередной раз из-за такого сущего пустяка как сновидения…

- Гаспар, выкинь эту чушь из головы и иди сюда… - Любовник похлопал ладонью по поверхности кровати подле себя и приветливо улыбнулся…

5

Вынесено за скобки. Интерлюдия

Прибой глотал и снова отхаркивал гальку, лениво катая мокрые цветные голыши и розоватые обломки раковин. Камни угрюмо шелестели, истираясь друг о друга, недовольные тем, что их не оставляют в покое. Волны были обожравшиеся, как сторожевой пёс на скотобойне, с сытым неспешным удовольствием маслающий свежую телячью кость. Время от времени, прибой вздыхал и позёвывал по-собачьи, обнажая бугристое нёбо и острые резцы прибрежных скал. Потом, после глубокого вдоха, низкий вал воды накатывал вновь, вскипая белёсой пеной и разлетаясь веерами острых солёных брызг. Так что одинокая чайка с возмущённым стоном сорвалась вверх с повлажневших камней. Птица, ловящая крыльями бриз, казалась неподвижной. Она словно растянутое на невидимой леске - творение таксидермиста в старом зоологическом музее, - зависла в бесконечном полёте. Белые одежды и угольные пятна на концах крыльев, как чёрные перчатки. А может быть, на самом деле птица чёрная и только данью традиции и приличиям времени облачаются в светлый покров?
Но, в конце концов, не всё ли равно, ворон ты или чайка в этом бездонном, до головокружения, до тошноты, до дрожи небе…
Стоящий на пляже человек в белых одеждах небрежно заслонил глаза рукой от солнца и следил, как крикливая странница тяжело оторвала от небесного полотна распятые на нём крылья и в несколько взмахов ушла в сторону квартала Отрубленной Головы. Маленькая помойница решила, что чистый и голый городской пляж не самое хлебное место. Она вполне обоснованно рассчитывала поживиться тухлой требухой и очистками на отвалах лабазов в рыбацком квартале. А наблюдатель опустил руку, повернулся и неспешно зашагал к городу. Белый подол его одеяния должен был взлетать, при дуновении ветра, а каблуки замшевых сапог - мешать идти по камням. Но мужчина игнорировал эти данности, как и то, что в небе не было и малейших признаков дождя – он невозмутимо нёс с собой чёрный зонт-трость. В какой-то момент странный горожанин остановился, разглядывая что-то под своими ногами, снял бесполезный зонт со сгиба локтя, и пошевелил его металлическим наконечником гальку. Затем, стянул с руки перчатку и легко наклонился за тем, что увидел среди камней. Подняв находку, человек так же задумчиво продолжил путь в сторону Осеннего бульвара. Когда мужчина был на последних ступенях лестницы, сильный порыв ветра наконец наполнил полотно одеяния воздухом и то вздулось, прощаясь с океаном. Как белоснежный парус.

6

Стыдливые воспоминания. Часть первая.

Солнце нещадно палило, выжигая последние остатки сил и каких либо мыслей и помыслов. Делать ничего не хотелось. Хотелось только сидеть здесь, скрывшись в тени густой листвы клена и не торопясь перелистывать Библию. Дефо часто сюда приходил, в это уединенное место позади небольшой часовни, чтобы побыть наедине с собой, подумать или сделать несколько заметок в дневник. Этот небольшой сад так и притягивал в свое чрево усталого путника. Аккуратные дорожки, резные скамеечки, скульптурки веселящихся ангелочков, ухоженные клумбы и кустарники, делали его каким-то нереальным. Почти игрушечным. Казалось, что именно здесь можно скрыться от любых проблем или несчастий, убежать даже от себя, окунувшись в это размеренное спокойствие. Мимо проходящие монашки, улыбались и кивали в знак приветствия, некоторые подходили, приглашая к их скромному столу, ибо время уже близилось к обеду. Гаспар вежливо отказывался, желал приятной трапезы и снова погружался в мир, к которому желал прикоснуться больше всего на свете.
Библию он перечитывал сотни раз, знал наизусть большинство глав и мог без труда найти нужный отрывок. Ему просто нравились эти истории, которые не были похожи на исторические справки или очерки, а скорее на мифы или сказки. Он понимал что возможно в Библии описано все не так как было на самом деле, ведь она множество раз переписывалась и редактировалась, но это не имело для него большого значения. За столько лет, мужчина так и не потерял к ней интерес.

Его глаза неторопливо сбегали со строчки на строчку, губы застыли в какой-то странной блаженной улыбке. Наверняка именно сейчас он представлял себя на месте Миссии, а может быть самого Иисуса, а может быть в этот момент перед его взором раскинулись великолепные сады Рая. Он был так увлечен, что даже не заметил человека, которой тихой неторопливой поступью подошел к нему сзади. В его руках появилась черная непроницаемая повязка, которая в тот же миг накрыла верхнюю часть лица Гаспара, закрывая ему глаза.
Мужчина вздрогнул и дернулся от неожиданности.
- Что…. - Но короткое – Шшшш, произнесенное в самое ухо заставило его оставить дальнейшие намерения разобраться с наглецом.
- Адам! – улыбка украсила некогда удивленное лицо мужчины, пальцы коснулись края повязки. Мужчина находящийся сзади крепко завязывал узлы, так чтобы повязка не свалилась с лица. – Адам, что ты делаешь? – Гаспар повернул голову в сторону, так будто бы хотел заглянуть себе за спину, но плотная ткань мешала встретиться взглядом с внезапным гостем
- Ничего! -  в голосе чувствовалась улыбка и азартная нотка – Просто поиграем!
- Поиграем? – В случае с Адамом эта фраза могла означать только одно. Гаспар продолжал улыбаться, хотя в его душе вдруг поселилось сомнение и чувство непонятной необъяснимой скованности. Гость наконец вышел из-за спины инквизитора и встал напротив него, загораживая своей фигурой полуденное солнце
– Нет. – вдруг отрезал Дефо. – Никаких игр! Ты в своем уме?! – Отложив книгу в сторону, мужчина поднял руки, чтобы сдернуть повязку с лица, будучи решительно против любых игр, даже самых безобидных. Он не успел даже дотронуться до лица. Внезапный удар наотмашь заставил его потерять равновесие и рухнуть на сидение скамьи.
- Я твоего разрешения не спрашивал! – голос прозвенел в голове, как сотня колокольчиков, тут же разлетаясь эхом. Из глаз посыпались искры, щека горела, а чувство собственного достоинства поспешило спрятаться в самый отдаленный уголок сознания.

Отредактировано Гаспар Дефо (19-08-2009 21:37:49)