Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Есть чем поделиться

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Всё, что на ваш взгляд, заслуживает внимания. Любая полезная информация, ссылки на интересные статьи и т. д. Это не тема для флуда и сплетен, а тема для обмена смыслосодержащими сведениями.

2

Нижнее бельё (любого цвета), как правило, носят только церковники или состоятельные горожане. Бельё представляет собой аналог современного женского как для женщин, так и для мужчин.

для тех, кто не совсем представляет себе как это - лицезрейте

3

Непредвзятый взгляд на Инквизицию...

...Жалко было смотреть на этого несчастного, несомненно подвергшегося в течение ночи гораздо более суровому — и отнюдь не публичному — допросу. Лицо Сальватора, как я описывал, и раньше внушало ужас. Но теперь оно еще больше стало походить на звериную морду. Следов истязаний не было видно. Но по странной безжизненности его опутанного цепями тела, с вывернутыми членами, которыми он почти не мог шевелить, по тому, как волокли его лучники за цепи, как обезьяну на веревке, легко можно было представить себе характер проведенного с ним ночного собеседования.
«Бернард пытал его», — шепнул я Вильгельму.
«Ничего подобного, — возразил Вильгельм. — Инквизитор никогда не пытает. Любые заботы о теле обвиняемого всегда поручаются мирским властям».
«Но это же одно и то же!» — сказал я.
«Нет, это разные вещи. Как для инквизитора — он не пятнает рук, так и для обвиняемого — он ждет прихода инквизитора, ищет в нем немедленной поддержки, защиты от мучителей… И раскрывает ему свою душу».
Я посмотрел в лицо учителю. «Вы смеетесь?» — растерянно сказал я.
«Ты полагаешь, что над такими вещами смеются?» — ответил Вильгельм.(с) Умберто Эко. Имя розы

Отредактировано Ад Патрес (26-08-2009 16:30:45)

4

Герман Гессе

Книжный человек

Жил-был человек, который от пугавших его жизненных бурь еще в ранней юности нашел убежище в книгах. Комнаты его дома были завалены книгами, и кроме книг, он ни с кем не общался. Ему, одержимому страстью к истинному и прекрасному, показалось куда как правильней общаться с благороднейшими умами человечества, чем отдавать себя на произвол случайностей и случайных людей, с которыми жизнь так или иначе сталкивает человека.

Все его книги были написаны старинными авторами, поэтами и мудрецами греков и римлян, чьи языки он любил и чей мир казался ему столь умным и гармоничным, что порою он с трудом понимал, почему человечество давным-давно покинуло возвышенные пути, променяв их на многочисленные заблуждения. Ведь древние достигли вершин во всех областях знания и сочинительства; последующие поколения мало что дали нового - за исключением, пожалуй, Гете, - и если кое-какого прогресса человечество все же добилось, то лишь в сферах, не волновавших этого книжного человека, казавшихся ему вредными и излишними, в производстве машин и орудий войны, например, а также в превращении живого в мертвое, природы - в цифры и деньги.

Читатель вел размеренную безмятежную жизнь. Он прогуливался по своему крохотному саду со стихами Феокрита на устах, собирал изречения древних, следовал им, в особенности - Платону, по прекрасной стезе созерцания. Порою он ощущал, что жизнь его ограничена и бедновата, но от древних ему было известно, что счастье человека не в изобилии разнообразия и что умный обретает блаженство верностью и самоограничением.

И вот эта безмятежная жизнь прервалась: в поездке за книгами в библиотеку соседнего государства Читатель провел один вечер в театре. Давали драму Шекспира; он хорошо ее знал еще со школьной скамьи, но знал так, как вообще знают что-либо в школе. Сидя в большом, погружающемся во мрак помещении, он чувствовал некоторую подавленность и раздражение, ибо не любил больших скоплений людей, но вскоре ощутил в себе отклик на духовный призыв этой драмы, увлекся. Он сознавал, что инсценировка и актерское исполнение посредственны; не будучи вообще театралом, через все препоны различал он, однако, какой-то свет, ощущал какую-то силу и могучие чары, каких по сию пору не ведал. Когда занавес упал, он выбежал из театра опьяненный. Продолжил поездку и привез из нее домой все произведения этого английского поэта.

Мир Читателя впервые получил пробоину, и через нее в античный покой хлынули воздух и свет. А может, все это уже имелось внутри самого Читателя и теперь пробудилось и тревожно било крылами? Как это было странно и ново! Сочинитель, давно к тому же усопший, казалось не исповедывал никаких идеалов, а если и исповедывал, то совершенно иные, чем античные греки; Шекспиру человечество, видимо, представлялось не храмом уединенного созерцателя, а будущим морем, по которому носит захлебывающихся и барахтающихся людей, блаженных собственной несвободой, опьяненных собственным роком! Эти люди двигались как созвездия, каждый - по предначертанному пути, каждый, влекомый ничем не облегченной собственной тяжестью, в неизменно поступательном устремлении даже тогда, когда путь приводит к низвержению в пропасть смерти.

Когда же Читатель,словно после феерической вакханалии, вновь наконец, очнулся и, вспомнив прежнюю жизнь, вернулся к привычным книгам, он почувствовал, что у греков и римлян теперь уже вкус иной - пресноватый, поднадоевший, какой-то чужой. Тогда попробовал он читать современные книги. Но они ему не понравились; в них, как ему показалось, все сводилось к вещам незначительным, мелким, и само повествование велось словно бы не всерьез.

И Читателя больше не покидало чувство голода по новым, великим очарованиям и потрясениям. Кто ищет, тот находит. И следущее, что он нашел, была книга норвежского писателя по имени Гамсун. Странная книга странного писателя. Казалось, что Гамсун постоянно - а он был еще жив - в одиночку скитается по свету, видя бурное существование без руля и ветрил, без Бога в душе, полубаловень, полустрадалец, в вечных поисках чувства, которое он порою словно бы обретает лишь на мгновение как гармонию сердца с окружающим миром.

Однажды под вечер, начитавшись до ломоты и рези в глазах - он был уже немолодым человеком, - Читатель погрузился в раздумья. Над одним из высоченных книжных стеллажей красовался давно туда водруженный золотыми буквами греческий девиз, который гласил: "Познай самого себя". Теперь он приковал внимание Читателя. Ибо Читатель себя не знал, давно уже ничего не знал о себе. По едва заметным следам воспоминаний он мысленно вернулся в прошлое и старательно начал отыскивать в нем то время, когда его восхитила лира Горация и осчастливили гимны Пиндара. Читая античных авторов он узнал в себе то, что называется человечеством; вместе с писателями он был и героем, и властителем, и мудрецом, он издавал и упразднял законы; он, человек, вышедший из неразличимости первозданной природы навстречу лучистому свету, был носителем высшего достоинства. Теперь же все это сокрушилось, рассеялось, словно никогда не существовало, и теперь он не только читал разбойничьи и любовные истории и испытывал радость от них, нет - он чувствовал себя и со-любовником, со-убийцей, и со-страдальцем и со-грешником, и со-насмешником, он падал в бездну порока, преступления и нищеты, диких животрепещущих инстинктов и чувственных страстей; дрожа от страха и наслаждаясь, копался он в мерзостном и запретном.

Его размышления оказались бесплодными. И вскоре он вновь, как в горячечном бреду, погрузился в странные книги. По каплям он впитывал в себя лихорадящую атмосферу аморальных историй Оскара Уайльда, плутал по скорбно-неверующим путям богоискательства Флобера, читал стихи и драмы новых и новейших писателей, которые, казалось, объявляли войну не на жизнь, а на смерть всему гармоничному, всему греческому и классическому, проповедовали матежи и беспорядки, обожествляли уродство и хохотали над ужасным. И Читатель вдруг понял, что в чем-то правы и они, что есть, должно быть в человеке что-то, если он смеется от кровавого хаоса жизни.

Потом напряжение схлынуло, и Читателя охватила усталость. Он чувствовал, что болен, стар и обманут. Однажды ему приснилось его состояние. Он трудился над сооружением высокой книжной стены. Стена росла, и, кроме нее, не видел он ничего; задачей его было соорудить огромное здание из всех книг на свете. И вдруг часть стены зашаталась, книги начали выскальзывать из кладки и падать в бездну. Сквозь зияющие бреши ворвался страшный свет, и по ту сторону книжной стены увидел он нечто ужасное: в чадящем воздухе - невообразимый хаос, кашу из живых существ и предметов, людей и ландшафтов, увидел умирающих и рождающихся детей и животных, змей и солдат, горящие города и тонущие корабли; он слышал вопль и дикое ликование, лилась кровь, струилось вино, нагло и ослепительно полыхали факелы... В ужасе вскочил он с кровати, чувствуя в сердце давящую тяжесть; все еще оцепенело стоя в лунном свете посередине своей тихой комнаты и глядя на деревья за окном и книгу на ночном столике, он внезапно прозрел.

Он обманут - обманут по всем статьям! Читая, переворачивая страницу за страницей, он жил бумажною жизнью; а за нею, за этой гнусной книжной стеной, бушевала настоящая жизнь. Горели сердца, клокотали страсти, разливались кровь и вино, торжествовали зло и любовь. И все это к нему не относилось, все это происходило с другими, он же чувствовал лишь скользящие под пальцами тени на бумажных страницах?

В постель он уже не вернулся. Наспех одевшись, помчался в город. Там метался по сотням освещенных фонарями улиц, заглядывал в тысячи слепых черных окон, подслушивал у сотен запертых дверей. Брезжило утро. Подобно оставшемуся со вчерашнего дня пьянчуге, близктй к обмороку, блуждал он в бледном свете восхода. Город просыпался. Навстечу шла худая, болезненного вида девушка без кровинки в лице. Он опустился перед ней на колени, и она повела его с собой.

Он сидел в ее комнатушке на убогой кровати, над которой висел распахнутый японский веер, пыльный и в паутине. Сидел и смотрел, как играла она его талерами, потом вновь схватил ее за руку и взмолился: "Прошу тебя, не бросай меня одного! Помоги мне! Я стар, и кроме тебя, нет у меня никого. Останься со мной. Наверно, впереди уже нечего ждать, кроме болезней и смерти, но хоть их я хочу прожить сам, хочу сам хотя бы страдать и скончаться, хочу всем своим существом, кровью и сердцем. Как ты прекрасна! Тебе не больно, когда я сжимаю тебя? Нет? Как ты добра! Представь, что всю свою жизнь я был похоронен, заживо похоронен в бумаге! Ты знаешь, что это такое? Нет? Тем лучше. О, мы еще поживем, ещепоживем. Солнце уже взошло? Я впервые вижу солнце".

Девушка улыбнулась, гладила его беспокойные руки и слушала. Она не понимала его, и в утренней мерещи выглядела осунувшейся и несчастной, она тоже всю ночь провела на улице. Улыбаясь, она сказала: "Да, да, я тебе помогу. Успокойся, я обязательно тебе помогу".

5

Католические молитвы на русском и латинском языках

6

Судный день (День Гнева, лат. Dies irae) — знаменитый церковный гимн на латыни, написанный в XIII веке францисканцем Томмазо да Челано.

В ней описывается Судный день. Заключительные звуки секвенции символизирует восхождение душ людей к Божественному трону, где праведники будут избраны для наследования Рая, а грешники — низвергнуты в Геенну огненную. Dies irae - часть традиционной формы латинской Мессы (Миссалы 1962 года и прежние) католической мессы-реквиема; в Новое Чинопоследование Мессы (1970) эта секвенция не включена.

Dies irae

Dies irae, dies illa
solvet saeclum in favilla
teste David cum Sibylla

Quantus tremor est futurus
quando judex est venturus
cuncta stricte discussurus

Mors stupebit et natura
Cum resurget creatura
judicanti responsura

Liber scriptus proferetur
in quo totum continetur
unde mundus judicetur

Tuba mirum spargens sonum
per sepulcra regionum
coget omnes ante thronum

Judex ergo cum sedebit
quidquid latet apparebit
nil inultum remanebit

Quid sum miser tunc dicturus
quem patronum rogaturus
cum vix justus sit securus?

Rex tremendae majestatis,
qui salvandos salvas gratis,
salva me, fons pietatis.

Recordare, Jesu pie,
quod sum causa tuae viae:
ne me perdas illa die.

Quaerens me sedisti lassus;
redemisti crucem passus.
Tantus labor non sit cassus.

Juste Judex ultionis
donum fac remissionis
ante diem rationis.

Ingemisco tanquam reus:
culpa rubet vultus meus.
supplicanti parce, Deus.

Qui Mariam absolvisti
et latronem exaudisti,
mihi qouque spem dedisti.

Preces meae non sunt dignae,
sed tu bonus fac benigne,
ne perenni cremer igne.

Inter oves locum praesta
et ab haedis me sequestra,
statuens in parte dextra.

Confutatis maledictis
flammis acribus addictis,
voca me cum benedictis.

Oro supplex et acclinis
cor contritum quasi cinis,
gere curam mei finis.

Lacrimosa dies illa
qua resurget ex favilla
judicandus homo reus.

Huic ergo parce, Deus,
pie Jesu Domine,
dona eis requiem. Amen.


День гнева (русский подстрочный перевод)

День гнева, тот день,
повергнет мир во прах,
как свидетельствуют Давид и Сивилла.

О, как всё вздрогнет
когда придёт Судия,
который всё строго рассудит.

Застынут смерть и природа,
когда восстанет творение,
отвечая Судящему.

Будет вынесена написанная книга,
в которой содержится всё,
по ней мир будет судим.

Поразительный зов трубы разнесётся
повсюду в мире в могилах,
собирая всех перед престолом.

Итак, когда Судия воссядет,
кто ни скрылся, тот появится:
никто не избегнет наказания.

Что тогда скажу я, несчастный,
кого попрошу в защитники,
cкогда нет справедливости?

Царь устрашающего величия,
который спасает достойных спасения,
спаси меня, источник благости.

Вспомни, возлюбленный Иисусе,
что было причиной Твоего пути:
не забудь меня в тот день.

Ища меня, Ты утомился;
Ты искупил меня страданими на кресте.
Да не будет жертва бесплодной.

О, справедливый Судья мщения,
сотвори дар прощения
перед лицом судного дня.

Я воздыхаю подобно преступнику:
вина окрашивает мое лицо.
Пощади молящего, Боже.

Тот, кто Марию освободил,
и разбойника выслушал,
и мне дал надежду.

Мои мольбы недостойны,
но Ты, добрый, яви щедрость,
чтобы не сжёг меня вечный огонь.

Дай место среди овец,
и от козлищ меня отдели,
поставив мня одесную.

Изобличив проклятых,
преданных жаркому пламени,
призови меня с благословенными.

Молю, коленопреклоненный,
с сердцем, почти обращенным в прах,
яви заботу о моем конце.

О, тот день слёз,
когда восстанет из праха
виновный грешный человек.

Так пощади его, Боже,
милостивый Господи Иисусе:
даруй им покой. Аминь.

7

Анимированная часть триптиха Иеронима Босха "Сад Наслаждений"

Buckethead - Spokes for the Wheel of Torment

Еще одна попытка воплотить образы Босха "вживую"

Встраивание запрещено пользователем, ссылка ведет на клип

Metallica - Until It Sleeps

Отредактировано Флориан Грин (21-09-2009 11:19:14)