Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Бездна: Скотская кадриль" » Сокровищ чудных груды спят » Бонпол. Одна из комнат отсека для душевнобольных


Бонпол. Одна из комнат отсека для душевнобольных

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Небольшое помещение – одна из сот большого улья, математически правильного настолько, что каждая ячейка в точности повторяет собой соседние.
Четыре шага от двери до окна. Четыре шага от стены до стены. Пятнадцать шагов внутри вдоль грязно-белого ободранного пластика, покрывающего стены, шершаво-гладкого на ощупь, ощерившегося царапинами и все еще кое-где отливающего глянцевым блеском в чудом уцелевших местах. Низкий, нависающий потолок на расстоянии вытянутой руки. Все тот же фальшиво-белый пластик, отражающий силуэты предметов, расположенных внизу. Комната, словно пластиковая коробка, чемоданчик ребенка, играющего в доктора, - такая хрупкая на вид, и вместе с тем дающая почувствовать себя жуком в спичечном коробке. Узкое окно-амбразура, которое невозможно ни отворить, ни разбить. Стекло, наверняка выдержавшее не одну сотню ударов, и все еще крепко сидящее в потрескавшейся раме. И только входная дверь пожалуй честно говорит о себе – толстое металлическое полотно, закрывающееся на кодовый замок, который не возможно открыть изнутри. Выкрашенная в белый цвет со стороны комнаты, она почти сливается со стеной, но ее всегда можно найти на ощупь – по холоду металла.
Тусклая, испускающая синеватый свет, лампа выхватывает из сумерек скудное убранство комнаты. Железная, вмонтированная в пол, кровать, неизменно накрытая белым, но давно уже застиранным бельем. Того же металла стол, так же впаянный в пол у окна. Табурет. Платяной шкаф. Последний похож на мусорный контейнер, вытащенный со свалки, и по забывчивости оставленный тут прислоненным к стене. Запах затхлости и нафталина. Кто знает, становился ли он пристанищем скелетов предыдущих хозяев.
Левее шкафа, за слегка покосившейся дверью, санузел – душ, отделенный низким бортиком и порванной занавеской, раковина, с тусклым зеркалом над ней, унитаз, и пространство только для одного шага. Достаточно для одного.

2

Капля медленно стекает по шершавым внутренностям крана и зависает на его краю, наливаясь и вытягиваясь. Несколько нервных секунд ожидания, прежде чем она оторвется, что бы оглушающее разбиться о дно раковины. И вновь напряженная тишина, пока очередная капля занимает место упавшей, прежде чем сорваться вниз.
Ангел вздрагивает каждый раз, слыша этот звук. Он царапает ногтями стекло, словно стараясь впиться в его гладкую прохладную поверхность, удержаться на краю вместо той капли, которая вновь ударит по днищу раковины, взрывая этим звуком мозг, закручивая нервы в узел.
Сползти с подоконника, преодолеть четыре шага комнаты, повернуть ручку крана до упора. Заткнуть глотку раздражающе-монотонным всхлипам воды. И при этом постараться не увидеть того-кто-сидит-на-кровати.
- Ты не сссможешшшшь игнорировать меня вечно …
Боковое зрение улавливает свешенную с кровати ногу, затянутую в ярко красный кожаный сапог на тонкой металлической шпильке. Мерное покачивание в такт падающим каплям. Едва слышный мотив, промурлыканный вкрадчивым голосом, вновь растворяется в тишине, едва становиться узнаваем.
Ангел вжимается лбом в стекло, изо всех сил всматриваясь в растворяющиеся под наступающими сумерками очертания квартала. Отвернуться. Отвернуться как можно дальше. Сосредоточиться на чем-то. Что бы не видеть. Не слышать. Отвлечься. Избавиться…
- Ты не сможешшшь от меня избавиться, - вкрадчивый шепот в самое ухо, заставляющий вздрогнуть, заставляющий отпрянуть, отползти, откатиться, свалиться с этого чертового подоконника и забиться в угол.
- Отвали от меня! Уйди! Сгинь! – голос срывается от смеси страха и гнева. Ангел шарит взглядом по комнате, пытаясь найти хоть малейший намек на оружие, но взгляд вновь и вновь возвращается к гостю, аккуратно присаживающемуся на краешек стола.
- И за что ты меня так не любишшь? – пальцы, затянутые в кожаную перчатку кровавого цвета, задумчиво барабанят по пухлым губам, покрытым толстым слоем ярко-красной помады, - а ведь я единственный, кто верит тебе …
Ангел закрывает глаза руками, едва сдерживая нарастающую ненависть. Отчетливый запах гари щекочет ноздри. Отблески карнавальных огней отражаются в окне, за которым сумерки сменила ночь. Гул толпы, смех и радостные выкрики заглушают все, даже капающую из крана воду. Пальцы сжимаются в кулаки, словно еще пытаясь удержать в руках бессильную злобу.
- Ты лишил меня всего, мерзкая тварь, - глухой от ненависти голос, и Ангел бросается вперед, что бы схватить воздух.
- Не поймал, не поймал, не поймал, не поймал, не поймал… - заливистый смех раздается со стороны кровати, раздразнивая злобу.

3

Не замечать. Не видеть, не слышать, не отвечать. Не замечать. Игнорировать. Никого больше нет. Он здесь один. Здесь никого больше нет. Ангел поднимается, хватаясь руками за стену. Пошатываясь, делает шаг.
Свет в туалете включать бессмысленно – все находиться на расстоянии вытянутой руки. Ангел отворачивает кран, пуская холодную воду на ладони, сложенные горстью. Умыть лицо, освежить мысли, избавиться от навязчивого видения, прийти в себя. От ледяной воды по телу бегут мурашки, мокрые ладони царапает многодневная щетина. Интересно, ему когда-нибудь дадут нормально побриться, или безопасных бритв у местных хозяев нет?
- Ты мне нравишшься таким … - вкрадчивый голос у самого уха, тонкие руки оплетают торс, и чужое гибкое тело прижимается к спине.
Вырваться из чужих объятий, оттолкнуть, прижать к стене эту мразь, затянутую в кожу цвета, в полутьме похожего на оттенок запекшейся крови до того, как она начнет рассыпаться в буроватый прах. Мертвенные бледно-синие глаза без зрачков смотрят удивленно и насмешливо.
- … и таким тоже, - ярко-красные губы растягиваются в улыбке паяца.
- Оставь. Меня. В покое. – Если бы слова можно было бы вбить в голову собеседнику, как гвозди, возможно, их смысл дошел бы до него быстрее.
Оттолкнув от себя размалеванное убожество, Ангел возвращается в комнату, что бы на втором шаге вновь столкнуться нос к носу с тем, кого только что оставил за спиной.
- Я …, - тяжелый кулак врезается в ярко-красный рот, заставив замолчать на первом же слове. Второй удар приходиться в висок, и навязчивая тварь падает на колени, что бы опрокинуться навзничь с третьего удара.
Бешенство клокочет в груди, вырываясь наружу глухим, нечленораздельным воплем. Ангел придавливает свою жертву коленом к полу, а его кулак опускается и опускается на размалеванное лицо, размазывая красное от губ по бледной коже, разбивая эти пухлые губы до крови, размалывая ненавистное лицо в месиво, сбивая костяшки на пальцах об его зубы.
А тварь смеется. Заливисто, задорно. Потешаясь над каждым ударом. Смеется своим уже бесформенным ртом, содрогаясь от смеха худой впалой грудью под коленом Ангела. Смеется, пока удары сыпятся с невесть откуда взявшейся яростью. И Ангел бьет, и бьет, и бьет, и бьет. До тех пор, пока смех не обрывается. До тех пор, пока не воцаряется звенящая тишина. Пока не остается ничего вокруг. Пока не дает знать о себе разбитый в кровь об пол кулак.

4

От ледяной воды саднило сбитые в кровь костяшки пальцев, и эта боль возвращала в реальность, удерживая от очередного погружения в болото пугающих образов, звуков, чувств. Дерек держал руку под струей воды, завороженно глядя, как струятся по пальцам потеки крови, до тех пор, пока ладонь не стало ломить от холода. Завернул кран до упора, прижал руку к груди, словно баюкая больного ребенка, и вышел в комнату. Не долго думая, оторвал длинный узкий лоскут от простыни, и, взгромоздившись на подоконник, принялся бинтовать разбитый кулак.
Истрепанная временем до состояния прозрачности, белая ткань аккуратными слоями ложилась на тело, скрывая под собой красноватую плоть с содранной кожей, и впитывая сукровицу. С последним мотком голову посетила забавная мысль, что если скрыть от глаз проблему, то можно поверить хоть на немного, что ее нет. Дерек усмехнулся, кажется, это придумал уже давно кто-то умный и мертвый. И все же приятно до всего доходить самому, и думать, что ты первый.
За окном стемнело. Зажглись редкие тусклые фонари. Очень хотелось дождя. Ливня и ночной прохлады. Только, даже если бы случилось чудо и его желание осуществилось, насладиться дождем бы не пришлось – окно не открывалось. Дерек прижался виском к стеклу, вглядываясь в уличную темноту, словно высматривая там что-то. Или кого-то. Ощущение неправильности происходящего мышиным шуршанием скреблось где-то там, на грани осознания себя. Дерек понимал, что с ним твориться нечто странное, но ответ на вопрос «что именно?» был для него недоступен.
Прижимая поврежденную руку к груди, Дерек тихонько шептал ей ласковые слова, уговаривая, что все пройдет, что эта свербящая ноющая боль скоро отступит, и он больше не причинит ей вреда, а будет холить и лелеять. И наверное скоро купит мягкую кожаную перчатку. Ярко красного цвета…
Тускло мерцающий свет фонаря, в котором на последнем издыхании тлеет лампочка, выхватывает из темноты силуэт. Высокий и худой, с неровной угловатой походкой. Он останавливается напротив света, похожий на персонажа театра теней, и оборачивается. И улыбка. Его улыбку Ангел чувствует, нежели видит …

5

Перебинтованная ладонь ложиться на стекло, закрывая собой ненавидимый силуэт. Ангел зажмуривается, отворачиваясь. Ангел пытается отпрянуть, отодвинуться, отползти, забыв, где находиться. Ангел падает на пол. Ангел падает. Ангел падает вновь. Вновь, как тогда, когда он потерял свои крылья. Вновь вспоминая свою боль от падения. Нынешняя больнее так сильна, но она воскрешает в памяти ту. Воскрешает до мельчайших подробностей. Памятью каждой клетки своего существа. И Ангел кричит. И Ангел плачет. Немного боли. Немного страха. Взять поровну. Растворить в отчаянии. Смешать, но не взбалтывать. И Ангел кричит, и Ангел плачет, и Ангел пытается спрятаться, уползти от раскрашенных лиц, беснующихся над ним. Спрятаться, уползти. Спрятаться, уползти. Забиться в темноту, вжаться спиной в стену. Закрыть руками глаза и молиться. Молиться и надеяться. Надеяться, надеяться, надеяться, надеяться, что его не заметят …

- Вылазь, тварь психованная …
Крепкие руки схватили Дерека, вытаскивая его из-под кровати. Двое санитаров, слаженные движения, многолетний опыт. В следующий момент Дерек уже оказался прижатым к кровати, пока один из пришедших не засадил шприц в мышцу прямо через одежду. Лекарство еще не действует, и поэтому им еще приходиться его держать.
Спокойствие, предназначенное умиротворять, успокаивать, расслаблять. На самом деле оно оцепенением танцует пока еще на кончиках пальцев, щекочет ладони, забирается холодом под ногти. Еще несколько минут, прежде чем вялость охватит все тело, прежде чем равнодушие вольготно расположиться в мозгу, позволяя больной душе метаться в мягкой оболочке тела, не поранившись об острые края реальности.
Дерека побрили безопасной бритвой, оставляя полосы, расчесали как попало, но все же, одели, в поношенную, но достаточно чистую одежду. К положенному времени он был готов как положено и в положенном состоянии. Он даже мог самостоятельно передвигаться на подкашивающих ватных ногах. В конце концов – Дерек не буйный, Дерек просто Ангел, ведь об этом он и сам не раз говорил. И санитары смеются, глядя в непонимающе-растерянные, замутненные лекарствами глаза.
Время идти. Из-за этой чертовой придури вышестоящего начальства, у санитаров полно работы. Психи сами себе лекарство не вколют и до концертного зала не оттранспортируются. Так что шевели копытцами, ангелок.

Бонпол, залы для проведения Открытого Вечера Искусств

6

» Бонпол, залы для проведения Открытого Вечера Искусств

- Вы бы с ним поосторожнее, молодой человек, - кряхтел охранник, заталкивая психа в комнату, и кивком приглашая следом Роудела, - мы тоже думали, что он и впрямь спокоен как агнец божий … а видишь, как оно все обернулось.
Свалив Теллера на кровать, он отряхнулся, словно волок до этого не человека, а мешок с картошкой, оглянулся и потер руки.
- Ну дверь я запирать не буду. Она только снаружи открывается, изнутри вам не выбраться. Кричать и стучать, если что – бесполезно. Здесь каждые пять минут вопли на все лады, и грохот не прекращается. Так что лучше просто не развязывайте его. Случись что – на помощь никто не придет. Нет, ну я загляну через часок, посмотрю, все ли в порядке. А вы когда уходить будете, вот тут вот надавите, и что б вот так щелкнуло … Ну и не развязывайте, вам же спокойнее. Он конечно еще Часа три на транквилизаторах будет улыбаться, да слюни пускать … да чем черт не шутит… В общем сами знаете …, - он остановился в дверях, словно желая добавить еще что-то, затем посмотрел на недвижно лежащего на кровати Теллера, махнул рукой, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Ангел спокойно лежал на кровати, пребывая в своем собственном Раю. Его не отвлекали ни затекшие руки, ни чьи то голоса, ни присутствие в комнате кого-то еще. Даже тихий, шипящий ярко красный голос не мог пробиться сейчас к нему через его персональное облако не наркотической эйфории. Он получил подтверждение тому, в чем начал сомневаться и сам. Теперь он верил, снова верил в себя. И больше ничего вокруг его не интересовало. Ничего.
Рассеянный взгляд скользнул по стенам его жилища и остановился на юноше, оставшимся в комнате. Улыбающиеся губы едва шевелились, шепча что-то не слышимое, едва ощутимое, но очень-очень важное для Ангела в эту минуту. Возможно, это была молитва. Возможно.

7

Случайная прихоть Верховного Инквизитора, возможно, свела на нет несколько месяцев работы врачей этого заведения. Аля чуть покоробила эта мысль, но он привычно подавил ее, не дав развиться в осуждение. Он и без того позволил себе слишком много сомнений в истинности слов вышестоящего священнослужителя. Значительно выше… стоящего.
Но стоило ли поддерживать безумие ни в чем не повинного создания, опрокидывая его обратно в пучину собственного бреда. Гуманно ли это? И из каких соображений? Сострадание? Милосердие?
«Будьте милосердны во славу Господа нашего». И вот «это» - милосердие? Спеленатое в смирительную рубашку, обколотое транквилизаторами тело, делающее явные попытки…
Неужели, молиться?

Альбин, пораженный внезапной догадкой, которая вполне могла оказаться и ошибочной, подошел ближе, осторожно опускаясь на корточки рядом с кроватью умалишенного, и вслушиваясь в его невнятное бормотание. Слюни тот и, правда, пускал, поэтому, снова достав свой платок, семинарист легким, почти невесомым прикосновением убрал с лица своего невольного пленника следы его принудительного лечения. Жалости послушник в этот момент не испытывал – простое человеческое сострадание, заставляющее видеть в каждом обиженном напоминание о страстях Христовых. Брезгливое отвращение также не коснулось сознания юноши. Слишком часто ему в приюте доводилось нянчиться с теми, кто был значительно младше него и не мог сам о себе позаботиться. Да и после поступления в семинарию он никогда не гнушался работы, от которой морщили носы или откровенно отказывались многие из его сверстников. Помощь в домах для больных или немощных, молодой человек искренне считал делом богоугодным и потому необходимым при любой духовной практике.
"Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, а кто-нибудь из вас скажет им: "идите с миром, грейтесь и питайтесь", но не даст им потребного для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе". (Иак. II, 15-17)

Вот и сейчас, видя, как мучается от душевной ущербности этот пациент, Аль невольно хотел не столько пожалеть его, сколько сделать хоть что-то, что могло бы реально облегчить страдания мужчины. Пустые слова в этом мало помогли бы… но для решительных и, возможно, опрометчивых действий послушник был слишком осторожен и внимателен. Сначала нужно было убедиться в том, насколько прав был Верховный Инквизитор, признавая ангелом, это человекоподобное создание Всевышнего… Вправду ли его помыслы, затуманенные лекарствами и болезнью обращены к Господу…
Умеют ли безумцы молиться?

Отредактировано Альбин Роудел (11-08-2009 16:33:11)

8

… Вернуть … Вновь … Крылья … Что бы парить. Что бы лететь и взмывать к небу. Что бы быть над всеми и видеть каждого. Что бы дарить благо. Что бы обрести покой. Покой. Ото всех …
Ангел шепчет и шепчет свою странную молитву, путая слова, переставляя фразы, и смысл его бормотания понятен только ему. Только ему. Одному. Но он надеется, что его слова услышит Он. И поймет. И откликнется. И сделает Чудо … Крылья … Снова … Крылья … Крылья …
Ангел всхлипывает, от чего бормотание становиться все менее разборчивым, все более беспорядочным, то тише то громче. Обрывчатые нелепые слова срываются с губ вместе со слюной. Устремленные в потолок глаза наполняются пустотой и слезами. Молитва, странная молитва безумца, она блуждает в лабиринте его сознания с каждым шагом теряя свою форму, распадаясь на клочки, на обрывки, на звуки, отражаясь эхом.
- Тебя никто не ссслыыыышиииит, - ярко красные губы шепчут в самое ухо, едва не касаясь его, - никто, никто, никто, никто …

Чужая рука коснулась его лица, утирая слюну платком, и Дерек испуганно дернулся, пытаясь отстраниться, отползти, забиться, спрятаться, исчезнуть, оказаться подальше отсюда. Ошалело моргая, он таращился на юношу, сидящего рядом, словно впервые видел его. Впрочем, вряд ли безумное сознание было способно запомнить лицо, оказавшееся с ним рядом в толпе … потом в коридоре … потом … «Ты – Ангел» … Он стоял рядом, он слышал … Человек с красной перчаткой говорил и с ним тоже …
Обрывочные воспоминания мозаикой осыпались и кружились в темноте непонимания, не желая складываться в четкую картину. Воспоминания последнего часа жизни, перед тем, как Дерек вернулся в свои собственные четыре стены, были полны суматохи, неразберихи и не прекращающегося страха. Но … этот человек не делал ничего … плохого … кажется … наверное … он не помнил …. совсем не помнил …
Чужая рука вновь провела платком по его губам. Спокойный ласковый жест, всколыхнувший в памяти что-то слишком забытое, что бы быть чем-то большим, чем просто ощущение. Псих уткнулся лицом в кровать, на всякий случай зажмурившись, словно ожидая удара. Но … ничего … Странно, охранники … они всегда не церемонятся … Дерек повернул лицо, осторожно рассматривая молодого человека украдкой, краем глаза. Потом поерзал, повертелся, приподнял голову осматриваясь, снова прижался щекой к постели, то изучающее разглядывая юношу, то изучая потолок. Наконец чуть приблизился к своему такому неожиданному посетителю, и тихонько прошептал:
- Отпусти … мне больно …

9

Каждое движение и каждый жест семинариста Дерек встречал так, словно ожидал от Альбина удара или новой вспышки боли. Это пугало и настораживало юношу, ведь он не собирался ни ранить, ни обижать умалишенного. Но, видимо, привычка, выработанная за время, проведенное в больнице, сказывалась гораздо сильнее, чем мягкая забота и уверенность, исходившие от Аля и его осторожных прикосновений. Дурная зараза привычки, выдрессированной местными … врачами? Тяжело представить себе более гуманную и христианскую профессию. Но затравленный взгляд человека, спеленатого смирительной рубашкой, не слишком располагал к вере в доброе к нему здесь отношение.
Было мучительно больно смотреть на его беспомощность и глухое, рвущее душу отчаяние. Особенно, если учитывать, что люди, выведшие его из палаты на совершенно непостижимое и не нужное действо, сами спровоцировали срыв в неустойчивом и, очевидно, таком ранимом сознании… Ради чего нужно было издеваться над несчастным, вырывая его из мирного плена стен его комнаты, в которых он может хоть немного чувствовать себя защищенным?
Хотя, судя по тому, как мужчина дергался и зажмуривался,… нет – не может.
Сочувствие снова бледно-серым цветом омыло душу семинариста, даже не смотря на то, что фразы, вырывающиеся из губ безумца, оказались внятным лишь ему одному бредом.
Лишь несколько слов, произнесенные, когда мужчина смог немного успокоиться и, кажется, прийти в себе, были внятны человеческому пониманию: «Отпусти … мне больно …». Тихая мольба без надежды на ответ или понимание. Без какой бы то ни было веры в то, что Альбин поступит именно так, как его попросили.
А вера всегда должна сопутствовать человеческой жизни… Хоть, может, Дерек и сам не знает, что нуждается в ней.
Юноша еще раз придирчиво и внимательно осмотрел умалишенного, чтобы убедиться в том, что тот не представляет угрозы ни для кого, кроме самого себя. В это хотелось верить.
Кажется, психу было трудно даже сконцентрироваться на чем-то одном, не говоря уже о том, чтобы замыслить нечто опасное или злокозненное – именно это вместе с искренним желанием облегчить хоть немного муки юродивого, заставило Аля осторожно развернуть мужчину так, чтобы добраться до застежек смирительной рубашки, распуская ремешки, и освобождая руки пленника.
Каждый достоин милости и участия…

10

МИ.
От сильного  взрыва  в соседнем здании, примыкающий к нему одной стеной ветхий  "улей" квартир-палат для умалишенных, пошатнулся. Стены, простоявшие не одно десятилетие и давно молившие о ремонте, пошли трещинами, осыпаясь на мучеников большими кусками штукатурки. Свет в комнатах погас, и тут же включилась сирена тревоги, питаемая из независимого, слабомощного источника второго электрогенератора. В коридорах нервно мигнули и зажглись тусклым светом редкие, местами перегоревшие лампочки аварийного освещения.
После грохота, ворвавшегося в осыпавшиеся стеклом окна  вместе с взрывной волной, на несколько мгновений воцарилась глушащая тишина. Секунды, так и не сложившиеся в минуты, и отсек для душевнобольных наполнился адским воем мало похожих на человеческие, голосов.  Так воют на кладбищах баньши, парализуя своим криком несчастные жертвы. Так кричат поджариваемые на сковородах грешники в Аду.
Безумцы бились в запертых клетках, инстинктами чувствуя смертельную опасность, как чуют  приближающееся землетрясение животные.  Пробирающий до костей хохот, сливался с истошными стуками в металлические двери, завываниями на одной ноте, уходящей за порог слышимости, но вгрызающимися в нервы мелкой дрожью. Топот носящейся в смятии охраны, пытающейся  выяснить, что произошло, и успокоить разом переваливших за черту ремиссии пациентов. Лязг металлических дверей,  шум воды из прорвавшегося в подвале, давно проржавевшего водопровода. И за всем этим шумом, тихий, смертельно опасный скрежет несущих конструкций в любой момент готового обвалиться дома.

11

Дерек замер, когда юноша осторожно перевернул его. Дерек даже почти перестал дышать, не видя и не чувствуя того, что твориться за его спиной.
«- Он обманет тебяяяя, - едва слышно пропел над ухом ярко красный голос, - один укольчик, и ты снова увидишь свои страшные сныыыы …»
Даже не оборачиваясь, Дерек видел, как ярко красная тварь пританцовывает, корча рожи не видящему ее юноше.
- Изыди, - почти не разборчиво буркнул Теллер, в какой-то степени равнодушный к своему ближайшему будущему. В конце концов, если его нынешний гость, между прочим все меньше и меньше похожий в глазах сумасшедшего на санитара или охранника, не ударил его до сих пор, так может он и не желает зла?
Едва ремешки ослабли, как Дерек моментально почувствовал свободу в затекших руках. Ангел мысленно показал язык ярко красному, и тот предпочел ретироваться, не желая признавать своего поражения.
Свободен! Свободен! Свободен! Свободен! Свободен! Свободен!
Дерек принялся барахтаться, даже не снимая смирительную рубашку, а пытаясь выбраться, из нее, с тем же успехом, с которым бьются птицы, пытаясь вырваться из силков. С одной лишь разницей, что после отчаянной борьбы, сопровождаемой характерным кряхтением и негодующими вскриками, Теллеру все же удалось выбраться из пут. Отбросив рубашку, как можно дальше, всклокоченный и раскрасневшийся, Дерек смотрел абсолютно счастливым взглядом в лицо освободившего его юноши, и ловил воздух ртом, словно собираясь что-то сказать, но еще не найдя слов благодарности…

… Необычный гром прогремел неожиданно, пошатнув земную твердь. Свет померк, что бы в следующую минуту возродиться тусклым свечением. Сирена, взвывшая словно труба архангела, прорезая слух.
- Смотри-ка, - усмехнулись ярко красные губы, и свесившаяся с подоконника нога в ярко красном сапоге, небрежно качнулась едва заметным в полутьме аварийных огней маятником, - никак конец света настал.
Животный страх адреналином разлился по венам. Дерек моментально вскочил на ноги, схватив юношу за грудки и настойчиво запихивая под кровать.
- Тссс … не бойся … я помогу … я спасу ... я прогоню … я … я …
Нечеловеческий вой, раздавшийся неподалеку, заставил задрожать, пригнуться к полу, замереть на месте. Но он же Ангел! Ангел! Ангел! Ангел! Ангел! Он сможет, он справиться, он прогонит всех … были бы крылья …
Незапертая дверь распахнулась от взрыва, на самом деле вызывая только одно желание – запереть, подпереть, замуровать, все что угодно, лишь бы отгородиться от того ужаса снаружи, звуки которого проникали в комнату. Но он же Ангел … Ангел … он обязан …
Дерек на секунду зажмурился и глубоко вдохнул, как будто ему предстояло нырнуть в бурлящий поток, не обещающий возврата на поверхность. Знай он о безумии, разворачивающимся за стенами его комнаты, появившаяся теперь храбрость, моментально бы растворилась в воздухе, не оставив и следа. Но Дерек не знал. Пока еще. Словно очертя голову, он ринулся из комнаты в бой. Свой личный бой. Святой бой…

… Пыль оседающей штукатурки, дым замкнувшей проводки, полутьма мерцающих аварийных огней, вой сирены и вопли сумасшедших. Дерек мчался по коридорам, не разбирая дороги. Вокруг носились такие же как и он случайно вырвавшиеся пациенты, санитары, пытающиеся их собрать, спасатели, наконец-то начавшие эвакуацию из грозившего обрушиться здания. Вопли, грохот, неразбериха … Не то сумасшедшего вела за собой, внезапно вспомнившая о его существовании, счастливая звезда, не то банальный животный инстинкт. Но, плутая в кромешном аду по незнакомым ему переплетениям коридоров и лестниц, Дерек умудрился никому не попасться в руки, а очередная, гостеприимно распахнувшаяся перед ним дверь, вывела Ангела на свет божий.
Оказавшись на улице, Теллер метнулся прочь с дороги, повинуясь одному лишь своему чутью, и обессилено рухнул в находящийся неподалеку кустарник, чувствуя, как сердце едва не выпрыгивает из грудной клетки. Крепко зажмурившись и закрыв уши руками, Ангел принялся беззвучно, но истово произносить слова, придуманной только что молитвы, благодаря за то, что остался цел.


Вы здесь » Архив игры "Бездна: Скотская кадриль" » Сокровищ чудных груды спят » Бонпол. Одна из комнат отсека для душевнобольных