Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Бездна: Скотская кадриль" » Сокровищ чудных груды спят » Бонпол, залы для проведения Открытого Вечера Искусств


Бонпол, залы для проведения Открытого Вечера Искусств

Сообщений 1 страница 20 из 37

1

» Квартира-студия Слепого Бенедикта

День выдался погожим и ясным. К вечеру с моря задул лёгкий бриз, приносящий с собой в город освежающую прохладу, но в закрытом квартале продолжала держаться скопившаяся за солнечные часы влажная духота – стены, огородившие Бонпол, не позволяли ей рассеяться.
На узких тёмных улицах, обсаженных чахоточными деревцами и сдавленных фасадами многоэтажных высоток, сегодня царило необычайное оживление. Вооружённые надзиратели, охранники, полиция и даже легионеры, присланные по приказу сановника из числа приближённых самого Верховного Инквизитора округа, развозили в белых аэробусах обитателей квартала по заранее оговорённым пунктам назначения – концертным залам и выставочным аэроплатформам, передвижным галереям и оранжереям, слетевшимся и съехавшимся в Бонпол со всех концов Бестиария. Там группы пациентов ждали другие надзиратели и охранники, но что и говорить, для бонполцев это был настоящий праздник, который, быть может, им доводилось видеть первый и последний раз в жизни. Не было сомнений и в том, что многих, если не всех поголовно, накачали транквилизаторами для усмирения буйства. Публика выглядела даже пристойно, если не обращать внимания на однообразное облачение тюремного типа и болтающиеся на запястьях браслеты, активирующие, при необходимости, действие парализаторов. Хотелось также верить, что заразных больных ко всеобщему веселью не допустили.
Всё было учтено и предусмотрено. И тем не менее, Бенедикту, слушавшему Франка, который взахлёб рассказывал о том, что читал в сегодняшних газетах и видел теперь, чуть не вываливаясь из распахнутого окна такси, было не по себе при мысли, что придётся выступать, будучи окружённым толпой безнадёжных душевнобольных. Когда же была разрешена посадка транспорта и встречающий провёл подробный инструктаж, регистрируя гостей и снабжая их временными кодовыми картами пропуска, выяснилось, что дела обстоят не настолько плохо. Для Бенедикта и нескольких других музыкантов был подготовлен специальный павильон, рассчитанный, самое большее, на две дюжины слушателей. Пианист вздохнул с некоторым облегчением.  Нужно было всего лишь посидеть в зале ожидания, дождаться сопровождающего и проследовать в сектор С-243-6, миновав по пути четыре поста. Инструмент будет доставлен раньше или «присоединится по дороге», поэтому волноваться ни о чём не следовало.
Немного успокоенный, Бенедикт отошёл с Франком к креслам для отдыхающих, где тот, испросив изволения побегать по залам и осмотреться, оставил учителя на какое-то время одного.

ООС: кто в теме, начало здесь

Отредактировано Слепой Бенедикт (20-07-2009 13:11:11)

2

» Бонпол. Одна из комнат отсека для душевнобольных

Санитары поторопились. Дерека привели одним из первых, если не самым первым. Даже пластиковые стулья в холле стояли горкой, вставленные друг в друга, еще готовящиеся стать стройными рядами для нестройной публики. Психа прислонили к стене, крикнув охране, что б присматривала. В конце концов Дерек не буйный, что бы всех тут покусать, и так накачан транквилизатором, что вообще удивительно как он еще держится на ногах. Да, конечно охрана присмотрит, санитары могут заниматься своими делами. Кто-то должен привести всех этих психов сюда, на этот психоделический концерт. Охранники смеются, санитары уходят, псих обнимает стену. Идиллия. А он стоит и стоит, почти не двигаясь, иногда только словно переминаясь с ноги на ногу. И вот он уже не интересует никого, куда он денется – под кайфом…

А Дерек вновь делает шаг вперед. Незаметный, словно просто переступая с затекшей ноги на здоровую. И еще один шаг. Скорость улитки, ползущей по стеклу аквариума. Медленно, хватаясь за стену, сливаясь с ней, словно лежа на ее чуть колышущейся поверхности.
- Иииидииии за мной мой белый кролииииик, - тонкий кисть, затянутая в ярко красную перчатку манит к себе, ярко красные губы мурлычут мелодию, нога в ярко красном сапоге на высокой шпильке делает шаг назад, отступая – нууу давай, давай, давай, иди за мной мой белый кролик.
И Ангел идет. Идет? Ему кажется, что он бежит. Бежит по вязкой патоке, проваливаясь по колено, едва не падая, с трудом удерживая равновесие, но бежит вперед. Вперед к размалеванной ярко красной твари, к ее тонкому горлу с ярко красной венкой, бьющей под тонкой бледной кожей. Что бы перегрызть это горло, что бы вскрыть эту кожу, что бы пустить эту ярко красную кровь. Все ближе и ближе. Этот бесконечный бег должен достичь финиша, где машет ярко красными руками размалеванный рефери. И Ангел достигает финиша, и Ангел сталкивается с пустотой вместо своей цели. Но Ангел слышит тихий рык Зверя за своей спиной, Ангел слышит, как клацают его зубы у самого уха …

Почему никто не заметил, как Дерек почти «стек» вдоль стены в коридор? Может быть, все были заняты приготовлениями. Может быть, посчитали его слишком безобидным. А может быть все внимание сосредоточилось на следом приведенном пациенте из буйных, которому было явно мало дозы вколотого транквилизатора.
Так или иначе, Дерек тихой сапой просочился в коридор. Несколько шагов до лифта, прежде, чем тот двинулся вниз, вызванный грузчиками, привезшими инструмент. Перегоревшая, надсадно мерцающая лампочка в потолке лифта. Ее должны были заменить к приезду музыкантов, но не успели. А теперь и вовсе не было времени.
Входящий спиной вперед, грузчик не заметил вжавшуюся в угол фигуру психа на полу, а через минуту Дерек был уже закрыт внесенным в лифт инструментом.

3

Дом 34. Набережная Летты

Долгий и томительный инструктаж от которого раскалывалась голова и после этого еще часы ожидания и мучительное желание не уснуть. Такконе никогда не оспаривал приказы, потому что ему было ровным счётом наплевать на них.  Он бы отлично справился в жизни и без них, но после службы и по состоянию здоровья его бы всё равно не взяли в Гарнизон, а охранять кладбище было слишком соблазнительно, и его просто не взяли, едва заметили, как у молодого человека подозрительно покраснели глаза. Это была реакция на свет, но вероятно Роберта просто приняли за вампира и он, сострив зверскую физиономию и оскалив белоснежные зубы, сплюнул кровью из прокушенного языка под ноги агента по трудоустройству и на следующий день просто позвонил одному старому приятелю и пожаловался, что никак не может найти себе работу. На другое утро Такконе пригласили на встречу в Сферу..
Прошло больше шести лет с тех пор, а Роберт так и не сменил работу. Ему не хотелось лишаться возможности получать дешёвое мясо, которым от втайне от всех ездил кормить приблудных псов в Четвёртый округ. Средств хватило бы и на дорогую говядину, но не выбрасывать же сочные ломти на помойку?
-Я что, эскорт – услуги тебе? – так и спросил он своего любимого начальника, когда тот огласил приказ, и тот тут же разозлился, а Роберт злорадно подумал, что босс – импотент, а иначе бы так не бесился от подобных шуточек. А Такконе себе позволял их себе изрядно и мило удивлялся тому, что его ещё не выставили вон из тюрьмы, забывая о сотни маленьких услуг, которые мог оказать только он своим ненаглядным соглядатаем.
Меряя длинный, унылый коридор широким шагом и не слушая, что ему говорит Главный врач о целебных свойствах музыки для психов, палач резко остановился:
- Однообразная обстановка у вас тут, доктор…
Закрыл за собой дверь перед носом опешившего светила, и наконец оказался лицом к лицу с тем, кого обязан сопроводить в нужный сектор. Роберт замер, склонил голову на бок, и с равнодушным любопытством стал рассматривать сидящего мужчину. С точки зрения породистости тот явно тянул на твёрдую девятку, но вот кто? Бордоский дог или волкодав? Тонкие ноздри мужчина втянули запах сидящего. Чистое тело и вероятно, чистое белье, ухоженный и немного нервный. Кровь плохо сворачивается, зато кости крепкие, и рост хороший. Поразил взгляд, но кажется, сказали, что музыкант – слепой? Бестактность могла бы длиться бесконечно, но Роберт отмерил себе ровно семнадцать секунд:
-Я вас сопровождаю. При вас не должно быть оружия и наркотиков, - в глубине чёрных зрачков мелькнула ирония, - только инструмент. Если вы меня поняли, то будьте любезны подняться и следовать за мной. Ваш поводырь добирается до нужного блока самостоятельно. Это приказ.
Такконе мог прихватить с собой мальчишку, но ему внезапно захотелось чтобы этот, который по породе на хорошую девятку  - вдруг стал беспомощным.

Отредактировано Роберт Такконе (21-07-2009 23:04:06)

4

Вдоволь нагулявшись за четверть часа и получив ровно столько впечатлений, сколько надобно мальчишеской душе, чтобы загореться желанием немедленно поделиться новыми сведениями с тем, кто будет слушать покорно и терпеливо, Франк вприпрыжку побежал обратно в зал ожидания, за свою поспешность вознаграждаемый неодобрительными взглядами охранников и гостей.
До распахнутых дверей помещения, где находился учитель, оставалось не больше десятка ярдов, как вдруг из-за поворота к ней стремительно приблизились двое мужчин – один из них шагал широко и решительно, тогда как второй едва поспевал, с трудом перенося колышущиеся массы своего тела на каблуках, словно гора белого студня. Франк не успел толком рассмотреть лица того, кто, хлопнув дверью, оставил перед ней ошеломлённого от наглости толстяка. Но один лишь вид мелькнувшего незнакомца вызвал прилив изумления, а вслед за ним – болезненно покалывающее ощущение, ледяными тисками сдавившее учащённо забившееся сердце. Это был страх.
Оставался ли в зале кто-то ещё, кроме учителя? Он пытался вспомнить, но не мог. Ведь если никого не было и никто больше не появлялся, то… что могло понадобится палачу от учителя?..
Мальчик подкрался к двери и осторожно потянул за ручку, когда услышал чеканящий властный голос, отдающий приказ. Франк похолодел и прирос к месту, непослушные пальцы едва удалось сомкнуть, пришлось собрать все силы, чтобы толкнуть лёгкую створку.
В зале находилось только двое. Палач стоял у кресла и смотрел на сидящего учителя. Глаза у него были жёлтыми и злыми, как у раздражённой кошки, и выражение лица сразу вызывало неприязнь, смешанную с затаённым чувством боязливости. Понимал ли учитель, кто перед ним? Нет. Скорее всего нет, ведь он не видел, что… Франк открыл было рот, но так и не произнёс ни слова. Испуганный происходящим, он только посторонился, чтобы освободить выход, когда учитель с молчаливой улыбкой в краях рта коротко кивнул и поднялся с намерением следовать за своим новым проводником.

5

В какой-то миг палач вдруг досадливо вспомнил, что следует либо подать руку, чтобы слепой не споткнулся, либо, а что действительно проще – позвать его проводника. Роберт обернулся, широко распахнул дверь и жестом подозвал мальчика, кинул не глядя на него:
-Ни на шаг от своего подопечного, мальчик
И уже к пианисту:
-Было бы жаль, если бы Вы споткнулись, господин музыкант, знаете…
Начав тираду, Такконе пошёл к лифту, совершенно свободно доверив своего спутника мальчишке, ведь никто кроме маленького поводыря не знал с достоверной точностью, как следует помогать слепому.
-С меня спустят шкуру, Вы как в плане интереса к чужой шкуре? – Роберт явно говорил сам с собой и не ждал ответа, привычка ли или обычное равнодушие к мнению окружающих, но ему было совершенно не нужно внимание или реакция. Такконе привык к обществу себе подобных недоносков и с интересов существовал в их компании в Сфере, кроме того в ночные часы у него был Лукас и маленькая сучка Салли, которую он любил всем сердцем особенно если она не сопротивлялась, и поэтому палач с трудом мог представить, что его слова нуждаются в ответе, а тем более – в вежливом. Хотя Слепой был идеальным собеседником – он молчал, и значит не препятствовал, не требовал, не вызывал. Маленькая экспедиция до отсека бог помнит его номер и более никаких обязательств. В какой-то мере Роберту было интересно как можно жить на свете и быть слепым, но должность его не подразумевала компромиссных вопросов и излишней доброжелательности, на людей он смотрел сквозь призму собственного интереса – как примет смерть тот или иной случайный спутник, и было бы нелепо вдруг узнать, что он – Роберт ошибается. Палач не выносил признавать свои ошибки и пока легко избегал этой тягостной необходимости, а что до Вечного суда, то мужчина был достаточно пресвященным, чтобы верить в здравый смысл и секиру палача, а не в агонию чистилища:
-Вы верите в ад, господин музыкант?
Он вошли в лифт, палач опёрся лопатками о прохладную стену бесшумной движущейся камеры и на этот раз со спокойным интересом посмотрел на стоящего перед собой пианиста. Амбре порока и чувственности, потрясающий экземпляр, и даже немного жаль, что его душа принадлежит мифическому богу. Роберт одёрнул себя. Бога нет, а есть прекрасная возможность избежать ответственности за свои грехи маленькой хитростью – исповедью.

Отредактировано Роберт Такконе (26-07-2009 01:42:49)

6

- Они поймали тебя, поймали, поймали, поймали, поймали, поймали, поймали, поймали, - глумиться смеющийся голос, змеей заползая в ухо. Узкий ярко красный язык под аккомпанемент шипения вырывается из-за створок ярко красных губ, что бы зависнуть в миллиметре от покрывшейся капельками пота кожи виска.
Ангел вжимается в угол лифта, крепко зажмурившись и отчаянно закрыв уши руками, но звук шепота проникает и сквозь них, а ярко красные пятна движений вспыхивают под закрытыми веками. Слишком мало места. Слишком. Мало места для двоих. Мало места даже для одного. Но сейчас их было именно двое, вжатых тяжелым деревянным инструментом в угол металлической кабины.
- Они поймали тебя. Интересно зачем? Ты не подумал? Совсем не подумал? Зачем они поймали тебя? А ведь они поймали тебя, - голос переползает с плеча на плечо, пробегает холодком по шее, как носиться по плечам дрессированная крыса, щекоча кожу усами, - просто маленькая ловушка. Для маленького Ангела. Для маленького Ангела, однажды упал. Упал прямо к ним. И они заманили тебя сюда. Они долго ждали. Ведь правда. В эту железную коробку. В эту узкую маленькую железную коробку. Ее ведь не прогрызть, не процарапать. Ты ведь не умеешь ходить сквозь стены. Правда? Правда? Правда? Правда? Сейчас они замуруют тебя. На совсем. На всегда. И погасят свет. Совсем. Ты же не боишься темноты? Дааааа?
Заливистый смех режет уши, отдаваясь острой болью в висках.
- Открой глаза. Посмотри на меня последний раз. Ну посмотри. Посмотри! Посмотри! Посмотри! Посмотри! Потому что потом ты меня уже не увидишь … И мне придется крепко за тебя держаться, что бы ты не потерялся …
Чужие голоса прервали поток слов. Они возвращались. Они возвращались, как и говорила тварь. Они возвращались, что бы сделать так, как говорила тварь … Двери лифта закрылись, и кабина дернулась.
Собственные движения казались Дереку молниеносными, но накачанный препаратами псих двигался медленно, и по стечению обстоятельств – бесшумно. Спина пианиста укрыла на некоторое время его появление из-за инструмента от глаз остальных, а в следующую минуту фигура в серой робе уже поднялась в полный рост.
Ударить того кто ближе, но руки слишком слабы для полноценного удара. Раскрытые вялые ладони влетели в спину пианиста, толкая его на зазевавшегося мальчишку-поводыря. Вопль отчаяния, протеста, страха, вся смесь эмоций полетела ему в след, а сам сих отпрянул в противоположную сторону, к стене лифта. Локоть Дерека влетел в панель кнопок, пронзив руку острой парализующей болью защемленного нерва, добавив к воплю оттенок боли.
Кабину тряхнуло, и лифт встал, бросив сумасшедшего на пол.

Отредактировано Дерек Теллер (26-07-2009 21:20:06)

7

Франк отпрянул, как только палач обернулся. Дверь распахнулась, и мужчина «пригласил» поводыря войти. Тот прижался к пианисту, но во все глаза смотрел на незнакомца. Не то, чтобы раньше ученику не доводилось видеть палачей вблизи - кому же с детства незнакома белоснежная униформа, по виду напоминающая сутану с расходящимися от пояса полами, какой мальчишка со школьной скамьи не считает себя обязанным досконально изучить знаки отличия со всеми их особенностями, наносимые на воротник или рукава одежды легионеров, карателей и тюремщиков? Кто из подростков не хотел бы подержать в руках настоящий тяжёлый боевой кнут, которым палачи управлялись с таким умением, словно те родились с ними? У многих имелись и маски, но не у этого. Своего лица незнакомец не скрывал.
Тому, что палач внезапно изменил мнение и приказал юному проводнику следовать с пианистом, Франк не удивился - слишком увлечён был рассматриванием. Взгляд у мальчишки был серьёзным и выдавал не столько испуг, сколько упрямство и недоверие. Не нравился ему этот подозрительный тип с игривой тигриной ухмылкой. А вот Бенедикт, понявший, что ученик вернулся, и протянувший ладонь, за которую мальчик привычно взялся, испытал некоторое замешательство. И то, что сопровождающий отдавал приказы с властностью, явно не терпящей ни малейших возражений... Кто же он? Спросить об этом сейчас Франка было неудобно.
Сопровождающий пошёл впереди, и несколько минут слышался только шум посторонних голосов, шорох одежды, топанье обуви, всеобщее возбуждение, охватывавшее всё пребывающих и пребывающих гостей. Когда же приблизились к грузовым лифтам, суета несколько поутихла. Молчание было нарушено довольно грубым и развязным обращением к Бенедикту, которое никак не сочеталось со смыслом самого вопроса. Пребывая в полном неведении о том, с кем разговаривает, мужчина отозвался с мягкой улыбкой:
- Мне было бы очень жаль, если бы из-за меня у Вас возникли неприятности. Благодарю Вас, что позволили Франку проводить меня... Я не хотел бы оставлять его одного в таком месте.
Мелодичный бесстрастный голос прервал пианиста и сообщил номер прибывшей кабины. Чугунные узорчатые створки бесшумно разошлись, вслед за ними разъехались двери лифта, открыв взорам видящих сумрачное нутро стального мешка, почти полностью занятое тщательно укрытым во избежание повреждений роялем. Вероятно, инструмент не был отправлен сразу в зал потому, что документация на прокат осталась при Бенедикте. А может, ещё собирались проверить на ближайшем посту наличие наркотиков и оружия, как уведомил сопровождающий? Любопытствовать у проводника было излишне, вряд ли он знал, да и особой доброжелательностью от мужчины не веяло.
Все вошли в лифт, пол задрожал под ногами, где-то над головой, за слоями металла, ровно загудели механизмы. Голос мужчины послышался слева и несколько ближе, чем раньше. Пианист чуть повернул голову в его сторону, намереваясь ответить, но неожиданный рывок, сила, толкнувшая его вперёд, прервала намерение. От сопровождающего падение пронзительного нечеловеческого вопля в жилах застыла кровь и волосы едва не стали дыбом.

8

С утра дорогу перебежала чёрная кошка, а потом он едва не опоздал, и лучше бы не успел в самом деле, чем оказаться в застрявшем лифте с психом, напуганным ребёнком, роялем и слепым. В последствии Роберт пожалеет ещё о массе вещей,  которые он был не способен контролировать в силу разных причин, но теперь…Теперь сработал годами отработанный рефлекс человека, который привык автоматически принимать решения в силу специфики своего ремесла. И прежде чем глаза успели привыкнуть к спокойному освещению лифта,  подошвы сапог заняли устойчивое положение в мерно лязгающем пространстве замкнутого пространства, а спина с удобством опёрлась о дышащую стену транспортного элеватора, как человек, которому не следовало находиться в лифте совершил какое-то действие от которой вся конструкция застыла. Посторонний с полубезумным воплем стремительно летит на пол, а музыкант, получивший толчок в спину едва не врезается в наэлектризованную стену лифта. Такконе использовал электрошокер с такой молниеносностью, что едва успел моргнуть прежде. Привычно выброшенная кисть и разряд бьёт в осевшее на пол тело саботажника, второй рукой, Роберт как железным обручем перехватывает за пояс Бенедикта:
-Сработал один из уровней защиты, Господин музыкант, - голос палача глуховатый и ровный, словно он и пальцем не пошевелил, чтобы применить силу, - счастливая случайность, что Вы не врезались в стену.
Равнодушный взгляд скользнул по скорчившемуся на полу телу психа:
-Могло быть и хуже, обернулся к музыканту, - к стене не прислоняйтесь, Господин музыкант, - коротко приказал, набирая на панели комбинацию для связи с охраной.  Лаконично сообщил, что ситуация контролируется с божьей помощью, задержка концерта если и будет, то вина в этом целиком на безумном саботажнике и, желательно заполучить в лапы того, кто придумал передвижение в лифте, который может банально застрять. Глаза полыхнули злорадным раздражением, когда выслушал ответ и кулак влетел в приборную доску, прерывая того, кто явно пытался давать лишние советы. Обернулся к Бенедикту:
- Три минуты.

Отредактировано Роберт Такконе (29-07-2009 15:42:22)

9

Удар током оборвал вопль, заставив Дерека биться в конвульсиях, сдавленно хрипя. Несколько минут, и он затих, свернувшись в позе эмбриона, вжимаясь спиной в стену лифта. Красная тварь была права, права, права, права, права. Его заманили сюда, что бы замуровать, добить, вывернуть наизнанку, поджарить электричеством. Навернувшаяся слеза блеснула в уголке глаза, замерев на краю ресниц. Дерек отчаянно зажмурился, ожидая следующую порцию боли.
Но ничего не происходило. Вернее, он слышал голоса, звуки возни… но … Дерек приоткрыл глаза, на всякий случай прикрывая лицо ладонями, и подглядывая между пальцев. Похоже, находящимся в лифте было не до него, совсем не до него. Упавший на пол мальчишка ошарашено таращился то на лежащего на полу психа, то на двух мужчин, стоящих рядом. Один из них, совершенно не похожий ни на одного из соседей сокамерников, тем не менее был в наручниках, и второй, так же не похожий на местных санитаров, явно пытался от него что-то добиться. Непривычная картина не просто вызывала страх, она скорее вгоняла в панику.
«- Кто они? Кто? Кто? Кто? Куда я попал?» - мысли сочились по заторможенным лекарством извилинам, сплетаясь в кольца и возвращаясь на круги своя с упорством заевшей пластинки, вгоняя Дерека в полумедитативный транс.
- Сююююдаааааа, - ярко красный голос разорвал сомкнутый круг, и ярко красная перчатка мелькнула из-за рояля.
Медленно, очень медленно, инстинктивно стараясь не привлекать к себе внимания, Дерек пополз назад, в то самое убежище, из которого несколько минут назад имел глупость выскочить, за что и получил.
Осторожно руку вперед, тихо подтянуть корпус. Туда, к тянущейся к нему руке, затянутой в ярко красную перчатку. Еще один рывок вперед, и не обращать внимания на уставившегося на него мальчишку, уже неизвестно зачем разинувшего рот. Вперед, еще вперед, в темноту, в убежище, где никто не достанет. Не достанет. Не достанет. Не достанет. Не достанет …

Отредактировано Дерек Теллер (02-08-2009 18:07:11)

10

Что дальше произошло, он не понял. За воплями последовал глухой удар, на поясе сомкнулись железные тиски. Послышался монотонный голос, слова слились в общий шум из-за грохота собственного сердца и механического лязганья. Кто это говорит? Проносится сумасшедшая мысль – мы падаем. Как глубоки эти шахты?.. Внезапно взрывает панический страх, парализующий до костей, и только потом осознаётся, что в падающем лифте состояние было бы совершенно несхожим с нынешним. Ошеломлённый случившимся, пианист не сразу пришёл в себя, и первым делом, когда обрёл дар речи, тихо позвал Франка. Мальчик тут же отозвался. Всё было в полном порядке, только падая, ученик слегка ушиб колено, но это было не страшно, как сказал он. Лишь теперь Бенедикт обнаружил, что до сих пор скован. Кто-то держал его, пусть не слишком осторожно, зато крепко. И снова тот же голос совсем рядом. Мужчина почувствовал чужой запах, странный, но назвать его неприятным было нельзя. От незнакомца разило чем-то… животным. Хуже?..
- Отпустите меня, - наконец, сообразив, что сказать в ответ, негромко просит мужчина и сам отодвигается, на что получает почти приказ не прижиматься к стене. Растерянный, опасаясь куда-то дальше отходить, Бенедикт остановился и прислушался к беседе проводника с диспетчером. Вероятно, что-то разозлило его или устройство вышло из строя – переговоры оборвал треск. Три минуты. Бенедикт слабо кивнул, заняв такое положение, чтобы чувствовать за спиной край крышки рояля. В лифте был кто-то ещё… Пианист не решался спросить ни кто это, ни что с ним было… ни что с ним сейчас, с тем неизвестным, которого проводник, судя по разговору с диспетчером, «обезвредил». Короткое время, отведённое на ожидание устранения неполадок, тянулось невероятно медленно. Но вот, в какой-то момент кабина неожиданно дрогнула, возобновился мерный гул, и лифт благополучно добрался до пункта назначения. Двери распахнулись, выпуская невольных пленников. Навстречу уже спешила охрана. Бенедикта с Франком отвели в сторону, где пианист с учеником замерли в ожидании проводника.

11

Бывают моменты, когда говорить, думать и осознавать надо быстро. Прочесть на одном дыхании. А после – сжечь.
Итак. Каждое движение воздуха рождает звук. Упругое механическое колебание. Характеризуется длинной волны, амплитудой, скоростью. Человеческое ухо, - замечу, нормальное человеческое ухо, - различает звук в диапазоне от двадцати до двадцати тысяч герц. То что ниже данного диапазона называют инфразвуком, то что выше – ультразвуком.  Элементарная физика. Не более. Поверь. Запомни так же твёрдо как Pater noster. Проникнись этим знанием. И лучше сделай это прямо сейчас. Даже если я прошу невозможного.  Иначе потом, когда придёт он, будет уже поздно...  Можно успеть мысленно сосчитать до трёх. Нет, это не гипноз. Это даже не обратный отсчёт. Это просто предчувствие, прежде чем…

- Отпустите меня, - просит слепой.
Слова слетели с губ. Мир не содрогнулся, не начал движения вспять, Звезда не погасла и не разлетелась миллиардами осколков небесная твердь, только кожи коснулось тёплое дуновение иного дыхания.  В этот момент в лифте их стало шестеро. Вместе с инструментом. Считать безмолвный сейчас рояль бездушным мог только тот, кто никогда не слышал, как отзывается этот благородный и чуткий зверь на лёгкие движения музыканта. Или совершенно бесчувственный человек, что тоже случается. Но вот тот, кому дано, может услышать призывный гул натянутых струн. Они хотят звенеть, петь, кричать. Они не желают оставаться немыми. Они как будто нашёптывают свою музыку. И кто-то, кто-то совсем рядом, вторит их гласу. На грани доступного, но стоит напрячь слух, мелодия теряется, ускользает. Нельзя понять, просто ли выводит этот кто-то мотив или вплетает в него слова.

12

Этой несуразной случке запахов должны были быть причины, но Роберту понравилась мысль, что земля заходила ходуном под ногами от сладостного ощущения вседозволенности. Это она – его богиня  едва не заставила приказать слепому совершить бесстыдство, так уж был он соблазнителен в неведении своём о том, что посмел разбередить фантазию палачу этим своим почти невинным «Отпустите меня». С языка срывалось едкое: «Куда же Вас отпустить уже…», но Такконе хранил безмолвие, лишь беспрепятственно рассматривая музыканта, и на глухом аркане любопытства и желания затягивалась мёртвая петля, которую следовало затянуть на шее своей жертве. Упруго разливался адреналин, заставляя внутренне корчиться от собственных мыслей, и ощущать как липнет тонкая сорочка к вспотевшей спине. А какой вкус пота у этого красивого самца? Смешивается ли с ароматом розового масла для увлажнения кожи или с кремом или едким запахом дезодоранта?  Дёрнуть за волосы и смотреться до потери сознания в пугающие чёрные глаза, утопая в грязи. Роберт почти механически провел ладонью по виску, стирая сиротливую каплю тёплого пота. Чувство, что это кровь насытило его существо мерным покоем, и он словно встрепенулся, избавляясь от очарования собственных фобий.
Оставалось совсем не много, ведь формально акт любви и акт греха были совсем не тем, чем следовало озадачиваться палачу, поэтому он просто рассматривал, стараясь составить своё представление о том человеке, которого он был бы не прочь получить на завтрак, обед и ужин. Ускользающая красота как музыкальный аккорд, взятая наугад нота, начало занимательной пьесы, которую начинаешь разыгрывать вначале медленно, а потом доводишь до виртуозного ремесленничества. Искусство мёртвых, которое Роберт не всегда понимал, предпочитая поиграть на других струнах.
Толчком замерло брожение под ступнями, и дверь почти театрально раскрылась. Такконе без интереса, но по всей форме коротко доложил о происшествие, ради жестокой шутки описав психа опасным вольнодумцем, который решил было с невнятными высказываниями порочащих услады слуха напасть на маленький кортеж, сопровождающий господина пианиста по месту назначения. Роберт умел говорить внятно и по существу, особенно когда был раздражён или торопился. Сейчас он явно торопился потому что псих ему ничего плохо сделать не успел, а успел бы, то палач без размышлений убил его, но углубляться в детали Такконе не хотел. Опасный и опасный. Очень опасный? Да, сильно опасный просто дух захватило. Будете готовы ответить на вопросы? О, ну конечно. Могу быть свободен? Прекрасно. Немного склонённая голова в знак почтения и Роберт видит, как безвольная фигура похожая на марионетку выдернута из лифта и взята в железные тиски охраны. Отвернулся и потерял из виду, вдыхая вязкий запах промасленных перчаток бригады технического обслуживания и железа, которым был видевшим виды грузовой лифт. Стоял и смотрел на музыканта, словно на пришпиленную к кресту бабочку. Безмолвие накатившего ментального оргазма, когда увидел как мучительно будет раздеваться мужчина, усаживаясь за рояль. Пальцы обведут клавиши словно лаская, и так же его пальцы будут исследовать распятое судорогой сладострастия тело. Ритм сольётся в музыку, пока она не истечёт фонтаном семени…
Лёгкий шорох и Роберт подходит к Бенедикту, словно из – под земли вырастает, властно  берёт под руку и ведёт к свету Зала. Рояль с бережностью доставлен чуть раньше…

13

Начало игры.
Аэромобиль вновь взлетел, оставляя позади выставочную  платформу с «малыми архитектурными формами». Так назвали организаторы благотворительной акции выставку статуй и композиций, сделанных из .. чего тут только не было. Классический мрамор и тяжеловесный чугун, суперсовременный пластик и матовое стекло, природный камень и сложные сплавы металлов. Лишь одно объединяло все «произведения искусства». Все они изображали  « Её». Праматерь, во всех видах, ракурсах, одеяниях. «Праматерь, протягивающая милосердную длань страждущим»,  «Праматерь, в заботах о детях своих неразумных», «Праматерь, вместилище благодати», Праматерь.. Праматерь.. Праматерь… мать ее. 
От обилия одной и той же физиономии со слащаво –деланной улыбкой, где –то в районе солнечного сплетения тяжелым комом начинало ворочаться раздражение, привычно загнанное Верховным  инквизитором Бестиария глубоко внутрь. Хотя, некоторые статуи, если смотреть объективно,  были выполнены  вполне талантливо, передавая оттенки истинного характера  властолюбивой женщины.
Слава Господу, это была последняя выставочная платформа, которую правила этикета и поведения предписывали посетить духовному главе третьего округа.  Оставался концерт, и очередной день можно будет  считать прожитым зря. Чуть потеснив черного тигра, вольготно разлегшегося у ног, инквизитор потянулся за программой, лежащей на другом конце кожаного дивана заднего сидения аэромобиля. Эмир поднял крупную, широколобую голову, повернул  морду к хозяину, кося  желтыми, отливающими золотом глазами, словно спрашивая – хозяин, а белые самки будут? А мясо?
Серые глаза в прорезях маски усмехнулись.
- Лежи уж, греховодник. Без самок сегодня обойдешься, а мясо сожрал столько, что … мдя, куда только влезает. Но голодного тебя, не только я, но и С – экспресс не удержит.
Правая рука, затянутая в красную кожу перчатки, потрепала зверя по складчатому, бархатистому  загривку,  и подхватила программку. Тигр, широко разевая пасть и загибая упругой дугой розовый язык, лениво зевнул, привалился дышащим боком к ноге Наварро.
-  Слепой Бенедикт. А вот его игру послушать будет не плохо. Талантливый музыкант.
Аэромобиль сделал круг над площадкой перед залом и приземлился.  Хлопнула дверца рядом с водителем, выпуская из чрева железного, крылатого монстра, секретаря. Мужчина поправил на лице маску, перехватил поводок ближе к ошейнику, прижал хлопушку плети к рукояти. Дверь распахнулась, и шум толпы хлынул в тенистую, аэрируемую прохладу машины.
Пара  церемонных  фраз с распорядителем праздника, крестное знамение благословления, привычно протянутая для целомудренного поцелуя  сжимающая плеть мужская  рука в красной коже.
Счастливы видеть Верховного инквизитора. Да,  тоже счастлив. Богоугодное дело во славу милостивейшей, беспорочной Праматери. Да, восхитительно все организовано.  Жителям Бонпола безумно повезло, что сам Верховный  инквизитор почтил  их праздник своим присутствием. Что, вы, что вы, это наш святой долг.
Официальный церемониал. Пустые слова, не имеющие ни души, ни смысла. Лучше бы на эти деньги канализацию и водоснабжение отремонтировали, лекарства закупили. Но чертов благодетель уперся, настаивая на помпезном торжестве. Придется где-то искать денег на ремонт, вытрясать их или из казны, или из городских толстосумов.
Наконец, официальные приветствия закончились, и шум многолюдной площади сменила тишина холла с лифтами. Однако тишина и ручейковое, монотонно- певучее  журчание голоса распорядителя над ухом  продлились не долго. Шум донесся со стороны, где пара охранников в униформе, что-то рыча, пыталась усмирить плохо выбритого, взлохмаченного мужчину в  больничных тапочках и серой одежде. Эмир заворчал  и натянул поводок, подаваясь вперед  к источнику шума.
-Тише. Спокойно.
Тихо зверю. И  чуть громче, обернувшейся и наконец-то увидевшей Верховного инквизитора охране.
-Подойдите ко мне. Что здесь происходит?
Спокойный голос человека, привыкшего много лет отдавать приказы. Это впиталось в кровь, стало звуковым выражением   натуры, само собой разумеющимся. А может быть и не стало, а было всегда.

14

Он почти сбежал. Почти спрятался. Почти, почти, почти, почти, почти. Ярко красные руки уже почти обвивали его, почти прижимая ласково к ярко красной груди. Ярко красные губы уже почти обещали, что все кончилось, все прошло, все позади. Почти …
Дерек заорал вновь, когда чужие крепкие руки выхватили его из иллюзорной безопасности обретенного убежища. Ярко красная тень метнулась за ним, протягивая руку помощи, прежде чем распасться ярко красным маревом перед глазами. Теллер бился в путах, ловко одеваемой на него смирительной рубашки, как птица, попавшая в силки. Как птица, сломавшая крылья… Крылья, крылья, крылья, крылья … Они снова болели. Болели той фантомной болью, которой болят ампутированные части тела. Части собственного тела, которых больше нет. Осталось только память. И боль. И она заставляла выкручиваться, вырываться, выходила с воплем, вытекала слезами из выпученных в ужасе глаз.
Транквилизаторы медленно рассасывались в крови, высвобождая энергию подхлестываемую больным сознанием, которая однако сейчас сковывалась ужасом неразберихи его положения. Дерек не понимал, что происходит, не осознавал, куда его ведут и что хотят делать. Он просто помнил, что за пеленанием в смирительную рубашку всегда следовала боль. Был ли это электрошок, просто палка санитара или еще что либо, но боль поджидала, не торопилась, потирала ручки за углом гадко хихикая, и выбирала удобный момент. И страх плескался в груди сумасшедшего, в ожидании ее, заставляя то выть, то скулить, то рваться, то падать. И Дерек отказывался внимать происходящему, бормоча как молитву, как заклинание:
- Отпустите … отпустите … отпустите … отпустите .. отпустите .. отпустите …
Бесконечно, навзрыд, непрерывно, полушепотом, вскрикивая, не замолкая, не обращаясь ни к кому лично и говоря со всеми одновременно, кривя деревенеющие от страха губы, из уголка которых по подбородку стекала струйка слюны.
И ангел потерянно озирался вокруг, желая сейчас только одного – разглядеть в толпе так ненавидимый и так желанный именно сейчас, ярко красный силуэт.

15

» Без дрожи ужаса хватаем наслажденья » Семинария при Храме Неба: комната Альбина Роудела

Привычно избегая суеты и столпотворений и ловко лавируя между людьми, Аль уже какое-то время осматривался в этом, давно манящем его воображение месте, когда заметил приближение довольно характерного аэромобиля.
Инквизиция – четким сигналом по глазам и нервам. Сомнений быть не может. И, судя по всему, кто-то из весьма высоких гостей – юноша в несколько шагов оказался ближе, присматриваясь к человеку, показавшемуся, как только двери отворились… Неужели?
Сам Верховный Инквизитор третьего округа, собственной персоной, решил почтить присутствием это безумное заведение.
Привычное и ставшее почти родным чувство легкой щекотки предвкушения прокралось игривым зверьком в кончики пальцев, облаченных в тугую броню потертых перчаток. Руки у семинариста никогда не дрожали, а этот специфический зуд был настолько слаб и незаметен, что не умей юноша его распознавать -  и не заметил бы вовсе.
Но… он умел.
И знал, о чем говорит ему этот начавшийся с легких невесомых шагов танец ожидания. Он поведет мальчика через толпу, давая выхватить взглядом именно то, что нужно; зацепить невыразительным серым глазом каждого, кто окажется на пути следования причудливого узора; вслушаться в шелестение чужой речи, уловив именно тот голос, что вплетется в общую канву рисунка.
А отправной точкой для первого штриха, первым касанием карандаша к мелованной бумаге, первым оттиском на девственной чистоте будет…
Повинуясь своему чутью, Альбин осторожно отделился от толпы, подошедшей под благословение и обступившей Верховного Инквизитора – еще не время. Зато, стоило официальной суете немного улечься, как юноша, оставаясь в некотором отдалении, последовал за священнослужителем к лифтовому холлу.
Семинариста не манил ни статус, ни известность этого человека, ничто из того, что обычно заставляет людей вертеться вокруг сильных мира сего или знаменитостей-однодневок. Просто сейчас именно эта прямая и строгая спина чертила линию, за которой мысленным взором следил молодой человек. Чертила, ведя все дальше и дальше, пока не остановилась, окончившись размазанной, бесформенной кляксой в серой одежде.
Даже забавно – еще один… серый. Только лохматая и небритая серость уже пеленалась в смирительную рубашку принудительного безумия, а строгий мышастый цвет семинаристской формы все также оттенял фигуру местного церковного главы, маяча неподалеку.
Словно кисть, ждущая художника…

16

По доносящимся со всех сторон звукам Бенедикт не смог определить, что именно происходит, но от истошных воплей стало особенно не по себе. Он не мог отделаться от неотступного чувства вины. Возможно, если бы несчастный больной не напрыгнул на него, с ним обошлись бы не так строго. И чей-то властный, всё усмиряющий голос, разносящийся, кажется, над всеми другими, хотя и негромкий вовсе - «Подойдите ко мне. Что здесь происходит?» Звали явно не Бенедикта. Но ноги сами подтолкнули к голосу.
- Не надо…
Это робкое, надломленное, чуть не шёпотом – не надо. И бледнея от волнения, от ощущения, что меньше всего сейчас стоит перечить, особенно тому, кто в следующий момент подхватывает под руку и тянет за собой, добавил:
- Он ничего не сделал плохого. Он кричал, - голос повысился и стал твёрдым, может, от всплеска отчаяния?  - Кажется, был очень напуган. Он просто… потерялся, - успевает сказать пианист перед тем, как проводник утягивает его и Франка к постам, а там – к залу. Слышал его тот, другой, или нет, Бенедикт так и не узнал.
– Зачем Вы так? – по дороге тихо спросил, чуть повернув при этом голову в сторону провожатого. Лицо, всегда немного склонённое, полузакрытые веки, словно бы мужчина смотрит только в пол, и, разглядев там нечто привлекательное, но грустное, печально улыбается краями рта. Дальше шли в молчании и уже в коридоре, непосредственно примыкающем к залу, Бенедикт произнёс несколько слов, которые можно было растолковать по-разному.
- Если Вам так нравится моя игра, Вы могли выразить мне благодарность другим образом. Но не так.
Проводник ничего не говорил о том, как относится к творчеству пианиста. Но Бенедикт мог быть из тех людей, которые считают, что все просто обязаны их знать. Тут прибежал организатор, забрал в помощники Франка, пообещав вернуть. Позвал за собой и провожатого зачем-то.
- Отдохните, пожалуйста, здесь, господин пианист.
Его завели в какую-то комнату и оставили на пороге. Эти бесчисленные подсобные комнаты были для него одинаковыми. Одинаково чёрными. В большинстве своём они пахли женскими духами, застарелой мебелью, пыльной роскошью, мастикой, ладаном и воском. Здесь же пахло какими-то горькими медикаментами, и было довольно прохладно. Дверь захлопнулась за спиной, заглушив льющийся из коридора шум. Бенедикт не шевельнулся. Опустив руки, мужчина продолжал стоять на месте, пока вдруг в голове не родился странный звук, который можно было бы назвать инородным, не отзовись он болезненным эхом в участившемся ритме сердца. Словно бы лопнула туго натянутая струна, звук на грани слышимости. На грани. Режущей, звонкой, переливчатой, бритвенно-острой под цвет струящейся крови. Нить неуловимой мелодии, сравнимой разве что со вкусом солнечного света. Что-то давно забытое, потерянное. Знакомое, но так далеко спрятанное в собственной памяти, что не воскресить… Кто ты?..
- Я чувствую.
Ты здесь?.. Кто здесь?! Он молчит. Внутренний голос молчит. Тишина вдруг такая, что ломит виски, тело бросает в непристойный жар. Резкий стук в дверь заставил мужчину сильно дёрнуться. Он застыл, слыша, как с другой стороны вежливо стучат и стучат, вызывая его. Почему он не откликнется, почему так испуганно замирает, словно боясь быть обнаруженным? Отчаявшийся посыльный сообщает, что господин Бенедикт выступает первым. Всё уже готово, выход через пятнадцать минут. Слышатся убегающие шаги, и снова он один. Но как же он пойдёт? Может, проводник остался за дверь или вернётся Франк?

Отредактировано Слепой Бенедикт (07-08-2009 22:17:03)

17

Музыка жила, музыка шептала, музыка плакала и ликовала всё так же. Неосязаемо. На пол… на четверть тона громче абсолютной тишины. Она пахла не больничной чистотой этих комнат, а свежестью аниса и небесным озоном. Она крошилась хрустальными брызгами и кровавыми каплями.  Она впивалась в грудь острыми, как иглы, нотами и прорастала между лопаток дрожащей гармонией, чередой звуков, октава за октавой. Она проходит через каждую клетку, вливается через тонкие мембраны, переполняя собой мучительно и… прекрасно. Она упивается этой близостью. Она – уже не музыка… что-то другое…
Короткий стук. Она замирает. Пугливым зверем таится в пустоте. Утекает сквозь пальцы в собственной, абсолютной, вакуумной тишине. Как будто здесь два измерения. В одном из которых напоминают о концерте, предлагают отдохнуть или выйти на сцену. В нём, за этой самой дверью, ходят занятые своими делами люди. Другое же измерение секунду назад было переполнено своей жизнью. А теперь в нём пустыня. Без единого дуновения. Так что не хватает воздуха… Пусто. Безжизненно. Так, как не должно быть. Никогда.
- Я здесь, - тихо, с непонятной, затаённой надеждой.
Голос звучит из глубины пространства. Болезненно знакомый. И вместе с тем невозможно вспомнить, кому он принадлежит. Это рождает неловкость, подобно той, которую человек испытывает, когда встретив старого приятеля и проговорив с ним пол часа, он всё не может вспомнить имени. И даже больше… Одиночество брошенного ребёнка, который однажды забывает лицо матери…
- Что Вы хотели этим сказать? – сомнения отпускают, по тому, что так прежде говорил сопровождающий.
Ощущение движения в воздухе, совсем рядом. Он стоит в каком-то шаге, но отчего-то не желает протянуть руку.
- Сказать?.. – задумчиво, будто спрашивает у самого себя. И снова возвращается сомнение. Иллюзия неузнаваемости. И вдруг прохладное прикосновение к коже. Там, где она наглухо закрыта перчаткой.

18

НПС: начальник охраны Бонпола.

Офицер с совершенно равнодушной физиономией взирал на мельтешение охранны, которой руководил уже много десятков лет и вмешивался, если только кто-то допускал совершенную уж ересь. В лифте совершена неприятная диверсия, а если не совершена, то её хотели совершить, а если не хотели, то могли захотеть и какая к лешему разница, как умалишённый оказался в лифте, когда из-за этого могли быть неприятности? Хотелось наорать на подчинённых, но Рудольф Манчини сорок лет служил на этой должности не для того, чтобы нервничать из-за их безмозглости. Дома его ждала жена и дочка, пинта пива к ужину и копчёный окорок, так стоило ли волноваться на работе, если ход вещей не будет нарушен?
Такконе привычно цедил слова и имел выражение лица словно его публично отодрали. Мальчонка – проводник был таким бледным, что Рудольф едва не предложил ему конфету, чтобы немного успокоить. Бенедикт, которого Манчини уважал как исполнителя, казалось, был здорово расстроен случившимся. Офицер искренне сочувствовал пианисту, потому что считал, что перед концертом такая нездоровая атмосфера губительная для вдохновения. Манчини сухо кивнул на короткий доклад чужака из Сферы и позволил себе давно заготовленную реплику:
-Свободны.
Кажется чужаку не понравилось, и туда его в колено, не нужно было присылать помощников, от них только больше хлопот, и хотя они придают статус и просто поглазеть приятно на их форму, но Рудольф считал всех этих из Сферы надменными выскочками, а на его территории  это было неприемлемо. Всё равно докладывать о происшествие будет он, зачем прислали каких-то жеребцов? Но преданный офицер ничего не выразил и взглядом, когда пришло его время шагнуть из тени, чтобы подойти к Верховному Инквизитору Бестиария. Вот глыба, а не человек, махина можно сказать, и такой дельный и дальновидный, что Манчини на минуту позволил себе восхищённый  взгляд на своего вождя. Вождь по имени Лойсо Наварро был для офицеров всех мастей сродни богу, который сошёл чтобы навести порядок и добиться справедливости, но вот смотреть в прорези его маски было бы опасно, поэтому офицер опустил глаза и коротко доложил о том, что в такое-то время в здании больничного учреждения произошла диверсия, что виновник – пациент клиники Дерек Теллер. Передано личное дело. услужливо подготовленное помощниками. Ранее не был замечен в нарушении дисциплины:
-В тихом омуте, Господин Верховный Инквизитор, - тихо и убеждённо сказал Рудольф, передавая бумаги господину Наварро и коротко перечисляя несколько моментов по факту происшествия, которые уловил по краткому докладу офицера Сферы. Доложил и почтительно шагнул в сторону, считая, что внёс ясность и происшествие приобретёт вес если мудрый муж сочтёт его необходимым. Страха к огромному хищнику у ног Верховного Инквизитора Манчини не испытывал, он сам неплохо обращался с животными, и имел родовое право содержать двух волков, которых лично дрессировал, а  в выходные выгуливал в саду, словно псов.

Отредактировано Роберт Такконе (08-08-2009 18:25:26)

19

Роберт никогда и ничему не удивлялся, а особенно тому, как могут повести себя люди своеобразного сознания, к которым он без размышлений относил священников и актёров. Поэтому счёл, что несуразностью был весь этот вечер, и ему хотелось поскорее вернуться к своему Старику, но вот музыкант…Такконе внутренне улыбался тому, как его появление было нелепо в этом ужасающем месте, и что же заставило человека согласиться играть под рукоплескание душевно больных? Стремление к подобной славе или это неотъемлемая часть имиджа популярного человека? Роберт иногда сожалел, что недостаточно проницателен, а если он и предпочитал построить из себя простака, то ему это давалось с блеском и без грамма угрызений совести, ведь он вырос в среде, где лживая улыбка была сродни тактике хамелеона, но ведь никто не станет разбираться, что и когда испытывал молодой человек.
Он проводил Бенедикта до каморки, которая именовалась гордо «комната отдыха» и уже чуть  было не пошёл за одним из организаторов, не отвечая на тихий, мелодичный голос музыканта, который говорил явно не с палачом, но в  какой –то миг Роберта словно какая-то внутренняя сила развернула обратно, и он просто замер, не в силах сдвинуться с места. Ему вдруг захотелось просто довести музыканта до сцены, чтобы с чувством выполненного долга нырнуть в свою жизнь, поэтому он медлил, словно предчувствуя шкурой, что может что-то случиться. Чуткость зверя и холодная настороженность вора на чужой территории, с таким же успехом можно было пожелать объяснить это как ложь самому себе и палач, который не боялся ничего на свете, и плевал на предрассудки просто проглотил язык, не находя слов чтобы сказать Бенедикту что-то про его мастерство. Речи быть не могло чтобы вымолвить ещё пару слов, и Роберт внутренне проклинал себя за безграничный идиотизм, издевался, корил, приговаривал к лишним ночам со Стариком, но не находил в себе фантазии, чтобы просто связать два слова.
Так и стоял истуканом, вжавшись во влажную, потную от сырости стену комнатки, пользуясь тем, что пианист его не видит, затаил дыхание, стараясь обрести силы хотя бы выдать непринуждённую грубость.

20

"Он ничего не сделал плохого, он кричал. Не надо"-  слова, который успел тихо произнести пианист, прежде чем его проводили из холла в комнату ожидания. Мнение участника и свидетеля происшествия Наварро услышал, возможно, учтет его, но решение Верховный инквизитор принимал сам, и только сам. Это его право, его обязанность и его ответственность. Как духовного главы округа и как мужчины. Предстояло выслушать и начальника охраны Бонпола, который и отвечал за безопасность лиц,  принимаемых участие в благотворительной акции. Неблагодарное, увы, занятие. Собачья должность, пытаться предугадать, что кому из психически больных людей  придет в бедовую  голову, и стараться предотвратить инциденты. С этим человеком Лойсо был знаком вот уже восемь лет, периодически пересекаясь по служебным делам, но близкое знакомство так  и не состоялось. Знал лишь то, что Манчини был женат, имел от брака дочь, на службе был в меру  профессионален, особых нареканий на него не было. Во всяком случае, жалоб и доносов не поступало. Что же в действительности представлял собой  этот человек - а кто ж знает?
-Здравствуйте, Рудольф.
Поприветствовав начальника охраны, Наварро молча выслушал доклад и мельком пролистал протянутое досье на клиента Бонпола Дерека Теллера. Клинический диагноз- шизофрения.  Возраст, информация о родителях,  физические данные, мании, длинные строки медицинских терминов, практически не понятные  для не специалиста. Врачом инквизитор  не был.  А вот одна интересная отметка в личном деле – « пациент считает себя  ангелом». Дальше шли страницы с описанием лекарств, процедур, назначений врачей..  Взгляд Наварро скользнул по  серой мешковатой одежде больного и остановился на ...домашних, чуть стоптанных тапочках, одетых на босые ноги, и придававших облику безумца пронзительный оттенок незащищенности среди строгих, пафосно -официальных нарядов праздной толпы зевак из других округов, пришедших провести время, и охраны.
Со стороны стоящей поодаль охраны Сферы, доносились приглушенные отрывки фраз, в которых то и дело проскальзывало слово - вольнодумец. Мужчина чуть качнул головой, хмыкнул.  Вольно думец. Чтобы быть вольнодумцем, надо иметь , чем думать. Увы, увы,  под черепной коробкой  бедолаги могло быть все, что угодно, кроме логичной, адекватной  системы мировоззрения.
Захлопнув потертые  картонные корочки личного дела, инквизитор, не глядя,  протянул его секретарю, чтобы сделал копии  для формальных отчетов. Окинул взглядом окружавших людей. Надо было решать, что делать с умалишенным. Если поддержать обвинение  в вольнодумстве, несчастного ждет казнь, и, вероятнее всего, без суда и следствия, или с формальными соблюдениями видимости законности. Такое сплошь и рядом случалось в Империи. Стоило властям заподозрить человека в инакомыслии, как его объявляли  еретиком и отдавали палачам.
-Не думаю, что этот омут тихий, господин Манчини, но и вольнодумие там близко не стояло. Просто больной человек.
Но и оставлять  Теллера на благотворительном вечере было нельзя. Наварро не силен был в психиатрии, но когда-то  читал, что возбужденное поведение одного из умалишенных может вызвать рецидив и у других, пошатнуть пограничное равновесие, на котором вечно балансируют психопаты.  Взгляд наконец-то  выдернул из толпы того, кто сейчас был оптимальным вариантом. 
- Подойдите ко мне, молодой человек. Как вас зовут?
Обратился к юноше, одетому в форму семинариста и стоящему чуть поодаль. Услышав имя и фамилию, кивнул.
-Проводите господина Теллера  в его комнату, и будьте милосердны во славу Господа нашего.
Сделал знак одному из охранников, чтобы тот  помог доставить пациента домой. Все же сумасшедший, есть сумасшедший.  Но прежде чем завывающего нарушителя спокойствия увели, подошел к нему, приподнял голову безумца за подбородок, заглянул в лицо.
-Ты – Ангел. И не важно, что не все видят твои крылья. Они есть, я их вижу.  Ты- Ангел. 
Резко развернувшись и натянув повод, удерживающий тигра, не оборачиваясь, пошел в зал, где должен был состояться концерт, зная, что его приказ выполнят в любом случае.  Зачем поддержал наваждение, манию, терзающую разум умалишенного, рискуя быть обвиненным в богохульстве? Кто ж его знает? Возможно, из-за стоптанных тапочек, так по- человечески бесхитростно одетых на босые ноги.  Зачем мучить безнадежно больного человека, пытаясь лекарствами, выжигающими нутро, выдернуть его из мира иллюзий, из собственного Рая, или  собственного Ада? Все равно полноценно жить и  мыслить он не сможет. А уж в тоталитарном обществе эпатажных самок- тем более. В своем замкнутом мирке он – Ангел, и никто не посмеет там ему сказать, что это не так.
Войдя в празднично украшенный зал, мужчина занял приготовленное для него центральное кресло в первом ряду. Движением руки отдал безмолвный приказ тигру. Зверь привычно улегся  у ног хозяина, сладко зевнул,  положил тяжелую морду на носки  сапог и, мечтая о белых самках, прикрыл дикие, звериные глаза.  В отличии от Лойсо, его  музыка не интересовала.


Вы здесь » Архив игры "Бездна: Скотская кадриль" » Сокровищ чудных груды спят » Бонпол, залы для проведения Открытого Вечера Искусств