Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Флэшбэк: Сиена - Шеридан

Сообщений 61 страница 80 из 83

61

«…я не знаю что лучше: плаха или пожизненное рисование кошек» - слова скульптора навязчивым рефреном крутились в сознании. Вместе с ними образ. Сиена молчал, взгляд инквизитора остановился на одной точке и сейчас был направлен словно бы за плечо Шеридана.

«…иногда случается, что лютуют...»

Воспоминание, одно из тысяч. Ужасающая вонь. Боль выжимает из естества человеческого не только пот и слезы. Уже не человек – кусок мяса, растянутый на дыбе, мокрый, дрожащий, белый с кроваво-красными прожилками, как мраморная говядина, подаваемая в модном ресторане.
Тихий и потому жуткий треск рвущихся сухожилий, вывернутые неестественно руки, болтающиеся ноги с перебитыми суставами, разрывающие кожу осколки костей.
Белые, острые куски, которые смотрятся как нечто инородное.
Слипшиеся от грязи и крови волосы. Сладковатый запах гниения.
Большие, широко раскрытые, глядящие не то с ужасом, не то с мольбой глаза.
Немое мычание и сдавленные хрипы, хлюпающий кровью рот, прокушенный язык.
Не дрогнувшим  голосом отданный палачу приказ молодого дознавателя:
«Поднимай», - означающий еще один поворот рычага, скрип лебедки, еще один истошный хрип.

Лоренцо медленно, словно в полусне осенил себя крестным знамением, когда Леонид отпустил его руку. Автоматическая улыбка, более похожая на механическую гримасу, выдаваемую стальным остовом под эластичной и бледной маской  лица. Так же автоматически взгляд перескочил на кошку. Голос скульптора звучал тускло, глухо.

«Ах, Лоренцо, ну хоть кому-то хорошо на свете живется, правда?»

В молчании болезненно высоко Лоренцо Сиена приподнимает подбородок и делает один судорожный кивок. Соглашается.
- Правда, - голос звучит холодно и сухо, будто бы не его, чужой. Великий инквизитор Аммона поднимает ладонь, проводит по лицу, словно стирая видимые только ему брызги чужой крови, отгоняет навязчивое видение.

И кажется, что проходит вечность, прежде чем он говорит привычное, мягкое:
- Я свяжусь с Вами на днях, Леонид, - надевает френч, наглухо застегивая высокий ворот, что жестко давит на кадык, скрывает лицо алой маской, за которой так удобно прятать мысли и чувства. Время вечерних исповедей и рисования кошек подходит к концу.

Уже на пороге он на мгновение остановился, чтобы шепотом произнести ставшую несусветной издевкой фразу, тихо, почти по-братски нежно: «Храни Вас Господь», а после  ушел  прочь, в сгустившиеся как засыхающие чернила, влажные сумерки, ярко освещаемые фарами серебристого автомобиля.

62

ooс: Вечер накануне Совета.

Скульптор чувствовал удушье. Его, казалось бы, идеальное здоровье, имело тем не менее один серьезный изъян: этот крепкий двадцативосьмилетний мужчина начинал задыхаться, стоило ему испытать сильный стресс. Гортань как будто сковывала судорога, а воздух становился разреженным, бедным кислородом. Именно этим отчасти объяснялся спокойный нрав Шеридана: он стремился контролировать свои эмоции, хотя от природы имел страстную натуру. И чем ярче получался эмоциональный выплеск, тем сильнее задыхался Леонид. Он стеснялся этого недостатка, почитая его неподходящим для молодого человека его возраста.
В этот раз Шеридан не прибегнул к ингалятору, решив обойтись лишь дыхательной гимнастикой. Частично ему удалось задуманное, но осталась постылая тяжесть в груди. Неженка как будто чувствовала недомогание хозяина, поэтому пристроилась рядом с ним на кровати, прижавшись теплым боком к ребрам, мурлыкала, жмурилась.
"Отчего он так рано?"- думал скульптор.- "Может быть, что-то случилось, что можно рассказать лишь с глазу на глаз?"
Леонид полагал, что у Сиены сейчас нет времени на визиты: взрыв в Бонполе сейчас был главной темой для обсуждений, и, надо полагать, на плечи Великого инквизитора легла двойная ноша. Терракт был непонятен и странен. Шеридан не верил в то, что на территории Бонпола действовали в тот вечер настоящие каратели. Официальные власти никогда не решились бы действовать так жестоко и так.. бессмысленно. Очевидно, что это провокация, но до чего же дерзкая!
Леонид, однако, радовался тому, что никто из его знакомых не был в тот вечер на месте трагедии. Шеридану так же пришлось звонить своим родным, чтобы засвидетельствовать собственную невредимость.
"Бедный Лоренцо..."
Мужчина сел на кровати и некоторое время сидел, массируя грудь, а затем поднялся. Как бы то ни было, он хотел принять своего друга с должным гостеприимством. Леонид заварил дорогой чай, приготовил любимые Сиеной сладости, и даже сам не заметил как успокоился, занимаясь этими мелкими приготовлениями.

63

«Изыди, сатана! Лихой возница,
Сквозь адский мрак летящий в никуда,
Низвергнут будешь. Час придет, о да!
И мир сей, как пустая колесница,
Что за конями бешеными мчится, -
Как пыль из под копыт их, без следа
Рассыплется и сгинет навсегда.
Изыди, Сатана! Не вечно биться

Твоим крылам, еще шумят они,
Свой путь широкий темный пролагая,
Ничтожна сила пред тобой людская –
Оставь мне узкий путь, а сам гони
Коней, но годы, месяцы и дни
Считай меж тем, день гнева приближая!»

По дороге к скульптору Лоренцо развлекал себя тем, что вспоминал заученные наизусть стихотворения любимых поэтов. Многие из них были запрещенными, однако, привлекательность дара власти заключается еще и в том, что, пользуясь положением, можно иметь доступ к информации недоступной для обывателей.

Так было с поэзией, так было и с произведениями некоторых философов, труды которых официально объявляли несусветным издевательством над верой и ее идеалами. В архиве замка Корнелия, возможно всего лишь под предлогом борьбы, веками собирали подобные образчики богохульства и ереси, чтобы сохранить их для тех, кто не поленится заглянуть за рамки Предписаний и потом сможет с такой же непоколебимой волей оные соблюдать. Изощренное издевательство. Античные повествования о любви, противоестественной и мерзкой, откровенные любовные стихи, воспевающие прелести плоти – все это заставляло многократно задумываться, пытаться понять образ мысли людей, писавших такие строки.

Как бы Лоренцо ни старался откреститься от своих грехов тайных или явных, сам он когда-то испытывал вполне однозначные чувства к собственной сестре. Запретная, греховная любовь, принесшая столько горя. Тяжелый крест раскаяния. Постоянная борьба с самим собой, бесконечный спор о том, где грех, а где любовь истинная и незапятнанная.

Тем не менее, стихотворение, которое ныне мысленно декламировал господин Великий инквизитор, пытаясь хоть как-то отвлечься от бонпольской суматохи, запрещенным не было и даже более того, входило в сборник памятников поэзии, являясь хрестоматийным. “Retro Me Sathana!” называлось оно, и было написано в яркой, эмоциональной манере.

Несмотря на то, что вечер только начинался, на знакомой улочке, где находился уютный и опрятный дом Леонида Шеридана, было тихо. Так становится тихо на улице с покойником в одном из домов. Припарковавшись в специально отведенном месте на заднем дворе, Сиена вышел из автомобиля, нажал кнопку блокировки замка, позвонил в дверь, дожидаясь, когда на пороге появится Леонид. Согласно Предписаниям, господин Великий инквизитор был, как всегда, облачен в строгий, красный костюм военного кроя и на сей раз опять не расстался с маской, перчатками и кнутом. Введенный после взрыва особый режим со множеством запретов и более тщательным патрулированием заставлял соблюдать все нормативы общественного поведения согласно статусу.

Отредактировано Лоренцо Сиена (17-09-2009 03:39:44)

64

Шеридан впустил в дом Сиену, даже не заострив внимания на том, что тот снова явился в маске. Самочувствие мужчины уже пришло в норму, но настроение, казалось, ничем уже не исправить. Даже визит Лоренцо, которому скульптор неизменно радовался, сегодня не был таким же желанным, как обычно. Леонид, тем не менее, приветливо улыбнулся, приветствуя друга.
- Добрый вечер... Вы рановато сегодня,- заметил он.
Скульптор по привычке проводил Сиену к креслам. Сегодня инквизитор выглядел ничуть не лучше, чем в прошлый раз: под глазами Лоренцо залегли тени, а сам он был бледен и явно утомлен. Шеридан жалел его, но не смел высказывать это вслух, опасаясь недовольства мужчины. Сиена был трудоголиком, и если и прислушивался к чьему-либо мнению в полной мере, то только к своему. Исключение составляло лишь искусство, и там Леонид имел голос куда более весомый.
- Тяжелый день?- только и спросил он.- Я только что заварил крепкий чай. С вашего позволения, все же принесу. Я думаю, будет нелишним немного взбодрить себя...
И, видя, что Сиена не возражает, Шеридан ушел на кухню и вернулся через пару минут с чайными парами, чайником, щербетом и желе с кусочками фруктов в маленьких креманках. За несколько лет Леонид успел немного изучить гастрономические пристрастия инквизитора, поэтому не упускал возможность угостить гостя его любимыми кушаньями.
Скульптор был сегодня немногословен, но, как и раньше, приветлив с Сиеной. Единственным отличием была куда большая сдержаность: впрочем, так случалось каждый раз после приступов удушья. К тому же, Шеридан боялся повторения, но уже в присутствии инквизитора. По некой невероятной иронии Леониду удалось ни разу не продемонстрировать эту свою слабость перед ним.

65

- Решил сбежать, - прямой и честный ответ. – Подальше. Хотя бы на пару часов, - на лице господина Сиена отобразилось некое подобие усердно сдерживаемого смущения.

После ставшего уже ритуальным приветствия с рукопожатием, Лоренцо снял маску, сложил перчатки в карман френча и удобно устроился в кресле. Все же что-то было не так. То ли Леонид был слишком спокоен и молчалив, то ли Лоренцо, уставшему за прошедшие дни и порядком страдавшему от недосыпа, так показалось. В свете произошедших событий любой станет параноиком. Лоренцо не стал скрывать от друга, что чувствует себя неважно. Ни слова жалобы, молчаливый кивок, означающий согласие.

- Бонпол, - произнес чуть позже, разводя руками. – Более гнусной аферы мне еще не приходилось наблюдать, - добавил в сердцах. Взгляд Великого инквизитора немного смягчился, когда он увидел с каким тщанием и заботой Шеридан накрывал на стол. Теперь он был почти уверен в том, что у Леонида что-то произошло. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова. Шеридан был сверх меры сдержан и показательно спокоен – верный признак внутренней нервозности.

- Как прошел Ваш день, Леонид? – Лоренцо, по обыкновению, начал расспросы издалека.

Отредактировано Лоренцо Сиена (17-09-2009 04:31:06)

66

- Начался хорошо,- уклончиво ответил скульптор, разливая ароматный синий чай. Тонкий аромат приятно защекотал ноздри; Шеридан бросил в каждую чашку по засушенному, скрученному цветку, которые, едва попав в горячую воду, начали раскрываться. Они выглядели крохотными алыми лотосами. Запах чая изменился, став чуть более терпким.

- Утром я отправил в комитет по градостроительству проект капеллы. Не знаю уж когда утвердят... Работал над Чумой,- мужчина кивнул на глиняную недолепленную голову одного из всадников. Лик его уже внушал отвращение, и обещал стать еще более отталкивающим.- А потом мы с Вайолет Коул отправились на прогулку, и там увидели, как арестовывают Мэтью Эванса,- звучал спокойный и печальный голос скульптора.- Он поэт... Видимо, загремел по чьему-то доносу. Я так и не разглядел доносчика, но Вайолет успела ударить его зонтом,- последовало замечание невпопад.- До недавнего времени я ее успокаивал... Жаль, что мы с Вами видимся в такой скорбный день. Ссобственно, последние дни- все скорбные. В церквах проходят панихиды и иногда кажется, что от звона просто некуда деться, хотя у меня повсюду здесь звукоизоляция,- лицо Шеридана озарилось мягкой улыбкой.- Но я все равно рад видеть Вас, Лоренцо.

Скульптор уселся в свое кресло, аккуратно поддернув узковатые джинсы. Достал из портсигара самокрутку, вставил ее в мундштук, прикурил. Немного собравшись с мыслями, Леонид поднял наконец-то глаза- уставшие, грустные, но и- теплые.

-Пейте,- Шеридан пододвинул одну из чайных пар Сиене.- Смотрите, цветок уже раскрылся...

67

Сиена смотрел на медленно распускавшийся в чашке цветок. Жесткий ворот френча царапал горло, заставлял держать голову болезненно прямо. На бледном, осунувшемся лице Великого инквизитора на какое-то мгновение отразилось странное смешение эмоций: досада, огорчение, вина. Мэтью Эванс – всего лишь один из многих, для господина Сиена – человек без лица и имени, которого он не знал. Лоренцо покачал головой, безмолвно вздохнул, поднял взгляд на Шеридана. Слова были излишни. Поджал губы, словно бы прикусив их изнутри, затем сказал, очень тихо:
- Я подумаю, что с этим можно сделать. Если еще можно.

Наконец он взял чашку и сделал аккуратный, осторожный глоток. Наверняка у Мэтью Эванса были добродетели, благодаря которым его можно было оправдать. Если только дело не пошло «в производство» слишком быстро, ибо Сиена как никто другой знал, на что способны любители выворачивать руки и ломать кости. Не успеешь глазом моргнуть, как человек превращается в груду костей и мяса. Придется собрать полное досье, чем жил этот человек, чем дышал и как можно быстрее.

Разумеется, никаких гарантий Сиена не мог дать. Это был тот самый случай, когда тот, кто находится на верхушке  власти, на самом деле не властен над происходящим. И все же, быть может, оставался шанс. Нет, Лоренцо Сиена не был обуреваем внезапно случившимся приступом милосердия. Доносы, бывшие неотъемлемой частью системы, делали свое дело. Доносчики поощрялись, все было так, как должно было быть. Шеридан был расстроен произошедшим сегодня, его друг, Леонид Шеридан был сам не свой, хотя изо всех сил старался быть аккуратным и сдержанным. Грусть Леонида Шеридана, его боль стоили того, чтобы вытащить из-за решетки безымянного и безликого Мэтью Эванса.

68

Шеридан как будто бы просветлел лицом после услышанного. Эти слова, скупые, сказанные довольно сухо, на самом же деле несли в себе крупицу надежды. Эванс был одним из многих арестованных, и его освобождение из-под стражи, если таковое случится, не исправит печальной статистики. Но пусть хотя бы у немногих возрадуется сердце; Шеридан понимал, что эта милость- единственный дар, и что ни о каком заступничестве речи быть не может. И все равно был благодарен до глубины души. Не за деяние- за надежду.
Скульптор отложил мундштук с тлеющей папиросой и опустился на одно колено перед Сиеной.

- Спасибо,- негромко произнес Леонид, склоняясь к руке инквизитора и целуя массивный перстень, украшавший ее. Когда он поднял лицо, стало видно, что глаза его чрезмерно блестят от влаги, но скульптор улыбался.

Шеридан понимал, что Сиена отреагировал таким участием к судьбе Эванса только из-за него, Леонида. И это наполнило сердце мужчины тихой радостью, ведь это означало, что он небезразличен Лоренцо. Пусть не в той мере и не в том качестве, как хотелось бы самому скульптору, но хотя бы так... Хотя бы так.
Леонид поднялся с колен. Грудную клетку снова слегка сдавило, но скульптор сделал только судорожный вздох и несколько неторопливых шагов по мастерской, чтобы раздышаться.
Неженка сегодня не мешала им, выбрав себе местечко для сна где-то на втором этаже. Леонид был доволен и этим, ибо присутствие игривого питомца сегодня было бы некстати в такой минорной обстановке.

Отредактировано Леонид Шеридан (17-09-2009 19:26:46)

69

Лоренцо опустил взгляд, легко коснулся макушки Шеридана, провел ладонью по волосам мужчины:
- Вам не за что благодарить меня, Леонид, - инквизитор тяжело вздохнул. – Надежда крайне мала. Дело придется протаскивать через органы, занимающиеся цензурой, и остается только молиться, чтобы господин Эванс не писал что-либо в адрес Церкви, потому что в противном случае я не смогу предъявить весомых аргументов в его защиту. Есть небольшой шанс при отречении осужденного от всего написанного, чистосердечном покаянии, но он так же крайне мал, тем более, если обнаружится, что его произведения были слишком вызывающими, - на этой фразе Сиена предпочел закрыть столь грустную и скользкую тему разговора.

От благодарности, так искренне выраженной Леонидом, господин Сиена испытывал некоторую неловкость. В мыслях Лоренцо уже был примерный план действий, текст особого распоряжения, которое нужно будет подписать, чтобы перевести Эванса под надзор других служб, нежели окружная инквизиция. Коль было в его речах что-либо особо возмутительное, то Сиена сам имел право рассмотреть данное дело и вести допрос. Далее требовалось добиться отречения  и покаяния за подписью самого Эванса и верно использовать версию оговора. Если только в квартире незадачливого и слишком правдолюбивого поэта не найдутся улики, стопроцентно указывающие на его подрывную деятельность. Однако, при грамотных административных действиях у Эванса был еще один шанс – удачно попасть под недавнее распоряжение об освобождении ряда граждан, которые раскаялись и показали себя искоренившими все грехи. Основная же проблема была в том, захочет ли Эванс отречься, чтобы жить. Отречься, жить и никогда более не писать обличительных стихов.

Сиена сделал еще один глоток чая. Лицо его словно бы прояснилось – верный знак того, что Лоренцо почти нашел верный выход из сложившейся ситуации. Время разбрасывать камни и время собирать. Время казнить и время миловать.

70

- Я благодарю Вас за то, что Вы откликнулись,- улыбнулся Шеридан, развернувшись на каблуках.- Это значит, что Вам не все равно...

Правда, о том, что именно, по его мнению, не оставляет инквизитора равнодушным, скульптор умолчал. Пусть его могут счесть идеалистом, полагающим, что Великий инквизитор готов проявить опеку только лишь из предполагаемой святости. Шеридан знал, что в эти времена каждый заботится о тех людях, которых считает своими близкими. Если Сиена пожалел Эванса из-за него, пусть так. "Все равно там, под алым сукном, под гордостью, под тяжестью долга службы и родовитости, под бременем прожитых лет и потерь- я знаю,- ты живой, Лоренцо Сиена. Такой же человек, как я. Как все остальные."- думал Шеридан, усевшись в кресло и исподволь поглядывая на друга.
Папироса истлела на треть, остаток скульптор докурил, порой чрезмерно поспешно делая вдох. Табак сегодня почему-то драл горло, поэтому Леонид изрядно пригубил свой чай, желая смягчить неприятные ощущения.

- Я надеюсь, ситуация с Бонполом разрешится как можно скорее,- наконец произнес мужчина, вытягивая скрещенные ноги.- Среди людей ходят разные пересуды, конечно... Я уже успел наслушаться стольких версий, что голова кругом. Сам я не верю, что правительство может быть как-то причастно к взрыву, но есть даже такие мнения. Дальше все страшнее и страшнее,- нервно рассмеялся Леонид.- Знаете, я не так давно пригласил свою сестру приехать в гости, но, боюсь, теперь ее не отпустят родители. Жаль... Давно не виделись. Наверное, стоит самому съездить...

Скульптор, хотя и испытывал некоторое облегчение после слов Лоренцо, все равно оставался человеком, испытавшим нервное потрясение, а потому говорил немного нескладно и был рассеян. Так свершается напоминание о том, что каждый из жителей может оказаться  на месте несчастного, если обретет недоброжелателей или завистников. Творческой братии это касалось особо, как людей, склонных к вольнодумству.
Шеридан невольно вспоминал уже который раз, как Эванс выходил из дома, уже будучи в наручниках. Вскинутый подбородок, ясные глаза и прямая спина, как будто поэт не боялся ничуть. Или же он дошел до той степени напряжения, что уже и бояться перестал?... Неведомо.

71

Лоренцо едва заметно кивнул в ответ на слова Шеридана, отвел взгляд, глядя за окно. Пригубил чай с тонким ароматом. Безрадостно. Тихий, теплый, летний вечер. Несколько часов до заката. Солнечные лучи, окрашивающие позолотой стены домов. Если бы так тихо было всегда. Он расстегнул верхнюю пуговицу высокого воротника стойки. Послабление.

- Официальная версия правдива, Леонид, - негромко сказал Сиена, ведь это было действительно так. – Ведется расследование, и пока оно не окончится, все будет иметь характер домыслов. Домыслы ненадежны и… опасны, - большего сказать он не мог.

Эта чертова история с Бонполом, предстоящий Совет. Суета сует, все суета. Только не для него, спавшего от раза к разу, по четыре часа. Короткие перерывы, необходимая передышка и снова бег по кругу. Версии, подозрения, необходимые меры безопасности. Доклады – отчеты. Бросить бы к черту всю эту кутерьму, исчезнуть, оказаться на необитаемом острове, на краю света. Но эта странная и страшная работа слишком нравилась ему. Как имеющий страшную привязанность к дурману, Лоренцо одновременно понимал пагубность и не мог отказаться. Сиена невольно зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Отчего-то смутился. Склонил голову глядя в чай, где распустились лепестки диковинного цветка. Помолчал. Минуту, две.

- Мне уже почти сорок, - сказал он вдруг. – Скоро наступит осень. За ней придет зима. А после – смерть. И ничего не останется. Вот ведь… - поднял глаза на Шеридана, улыбнулся. Улыбка вышла горькой, а взгляд казался темным, как зимнее море в шторм.

72

- Это так или иначе ждет всех нас,- отозвался Леонид, поймав взгляд друга. На того, должно быть, напала хандра. Заботы и усталость безжалостно давили на инквизитора, а скульптор, видя это, в который раз с искренним сочувствием думал о нем. По сравнению с Сиеной Шеридан был настолько благополучен в жизни, даже не имея влияния, связей, власти, что можно было только завидовать. Впрочем, мужчина и так знал, что Лоренцо ему завидует- тот сам повторял это неоднократно. Шеридан был волен в самовыражении, даже не смотря на цензуру, волен в чувствах, желаниях, стремлениях. И после него, скульптора и архитектора, останется достаточно вещественных доказательств того, что он жил, даже если у него не будет потомков.
И он разумно распорядился тем, что имел: трудолюбием, талантом, помыслами. Вот только сердцем распорядиться не смог. И сейчас оно невольно сжималось.
Шеридан хотел бы сделать Сиену счастливым- и не мог. Хотел утешить- и не умел. И даже просто ободрить далеко не всегда получалось, хотя скульптор и вкладывал в слова всю сердечность.

- Лоренцо, никто не знает каким будет завтрашний день,- произнес Леонид.- Иногда Господь делает подарки, о которых мы и не мечтали. Уныние- Ваш частый гость, это видно, но не поддавайтесь, прошу Вас... Поверьте дружескому слову: это больно видеть. Если б в моей власти было так же вселить в Ваше сердце надежду, как Вы вселили ее в мое, я сделал бы это. Лоренцо, мне, к сожалению, нечем вас ободрить, кроме как заверениями в дружбе.

Скульптор понимал, что сейчас в Сиене говорит простой человек, который желал бы иной участи для себя.
Великий инвизитор, приходя к нему, всякий раз находил причины для радости, и здесь, среди глины и мрамора, и множества других атрибутов жизни скульптора Лоренцо находил покой для души. Хотя бы на краткий миг, но заботы отпускали его.
"Если б только было возможно, остался бы он рядом со мной? Променял бы власть инквизитора на власть творца?"

- А еще мне кажется, Вам нужно соизмерять работу и отдых,- осторожно заметил Леонид.

73

- Простите. Я просто устал, - машинально, сухо сказал Сиена, поднимаясь из кресла.

Чайная чашка с цветком на дне была одним четким и выверенным движением поставлена на столик. Лоренцо подошел к окну, синхронно повернул ручки, дернул раму, распахивая створки. На мгновение он так и остановился, держа руки на стеклопластиковых крыльях, разводя их в стороны. Птица, чье оперение из белого стало черным, потом кроваво-красным. Птица, бросающаяся на прутья решетки, желающая выбраться из клетки.

Свет вечернего солнца освещал не скрытое маской лицо Лоренцо Сиена, лился жидким золотом с лазурно-голубых, казавшихся такими далекими небес. Свет вызолотил раннюю седину на висках. Свет делал лицо Великого инквизитора неузнаваемо молодым, мраморно-белым, гладким, лишенным резких морщин.  Лицо аскета или действительно святого.

Белое. Красное. Золотое.
Распятие.

Мужчина чуть подался вперед, сильными руками крепко удерживая оконные створки и с тихим смехом медленно, очень медленно отпустил. Ладони судорожно, намертво впились в подоконник.

Он так и стоял, не оборачиваясь, не глядя на скульптора, странно улыбаясь чему-то своему. Растоптанная, спрятанная, надежно похороненная любовь, отданная в залог жизнь. В обмен на право стоять на второй ступени у самой вершины. В обмен на право решать, карать и миловать, подчиняться воле только одного человека. В обмен на силу и неприкосновенность. В обмен на красные одежды, почти такие же, как у самой Правительницы...

74

Шеридан с откровенной болью смотрел на метания Лоренцо. Метания не тела, но души. Какие страсти сейчас обуревали этого почти всесильного человека? Какую боль он испытывал? Скульптор не раз задавался этими вопросами, как не раз видел подобную картину- и всегда тихо переживал. Леонид был по природе отзывчив, а сердечные привязанности делали его и вовсе уязвимым.
Мужчина, вздохнув, встал и неспешно подошел к Великому инквизитору. Кому еще, кроме него, дано было видеть сущую муку на лице Сиены, видеть ее даже через улыбку, через напускное спокойствие или равнодушие? Бедой Леонида подчас была его наблюдательность и проницательность.
Сейчас он чувствовал себя практически бессильным. И все равно- подошел.
- Лоренцо,- окликнул он друга. Потом подошел вплотную, осторожно положил руку на чужое плечо.- Лоренцо, не надо...  Успокойтесь, пожалуйста. Я понимаю, что иногда моя компания- не лучшая, но все же я буду просить Вас на правах дружбы: не терзайте себя лишний раз...
Разве мог Шеридан признаться, что у него самого всякий раз сердце обливалось кровью? Нет, вряд ли. Скульптор очень боялся, что и сейчас не получит желанного отклика, что Сиена ответит цинизмом или сарказмом, или же элементарной холодностью. Однако, он сам решил, что готов принимать Лоренцо таким, каким тот был, и не дело сейчас было бы отступаться.
- Лоренцо,- тихий голос.- Не стоит Вам у окна находиться, тем более- раскрытого. Давайте отойдем...
Окно, у которого находились мужчины, выходило в маленький дворик. Он был не проходным, но тем не менее визитеры и здесь случались. Человек в красном френче, простаивающий у распахнутых створок, стал бы нонсеном, а сама ситуация- поводом для домыслов и пересудов.

Отредактировано Леонид Шеридан (17-09-2009 23:42:38)

75

Лоренцо словно бы не чувствовал прикосновений  друга. Так прошло несколько минут, пока мужчина резко не обернулся. Светлые глаза опасно сощурились. Взгляд стал пронзительным и злым. Блуждающая улыбка сменилась циничной и жесткой усмешкой. Четко обозначилась глубокая складка у бледных губ.

- Боитесь… - протянул Лоренцо, голос сейчас был более похож на шелест или шипение.
– Боитесь, - еще один смешок как пощечина.
– И Вы боитесь, и я боюсь, - с этими словами Сиена рассмеялся глядя на скульптора. Отчаянно, жестоко, зло.

Стороннему наблюдателю, который не знал Лоренцо Сиена могло сейчас показаться, что в мужчину вселился бес или он сам на мгновение стал отражением врага рода человеческого. Черты лица заострились, стали жесткими – так странно теперь падал в мастерской свет.

У зеркала две стороны, и это была вторая.

Великий инквизитор Аммона отошел от окна, чуть попятился назад и шепотом добавил:
- Правильно, господин Леонид Шеридан. Бойтесь, - инквизитор, все еще тихо смеясь над Шериданом,  с наигранным безумием во взгляде заозирался по сторонам, как будто здесь в комнате были невидимые наблюдатели, медленно, словно в пантомиме приложил указательный палец к губам:

- Они, как всегда, все слышат и видят, - и нарочито осенил себя крестным знамением, которое выглядело теперь как богохульство.

Отредактировано Лоренцо Сиена (18-09-2009 00:00:14)

76

Скульптор невольно вздрогнул, когда Сиена обернулся к нему. Сейчас в лице инквизитора не было никакой мягкости, только лишь плескалось в глазах злое отчаяние, которое иногда граничит с безумием.

- Да, боюсь,- отвернулся Леонид, закрывая окно. Медленно повернул ручки, язычки замков скрипнули, входя в пазы.

Мужчина поджал губы, вздохнув. Сиене бесполезно было сейчас объяснять истинную причину боязни, Шеридан даже и не собирался пробовать. Разумнее всего было дождаться пока Лоренцо не утихнет...
Шеридан, не говоря ни слова, вернулся на свое место, снова закурил. Ему неприятно было видеть друга в таком состоянии, это более всего походило на нервный срыв. Но учитывая особенности характера Сиены, Леонид решил не соваться в пекло. Сейчас инквизитор было малопредсказуем. Он мог успокоиться через пять минут, а мог и покинуть мастерскую в таком же помрачении. Мог, пожалуй, схватиться и за кнут. Помятуя о прошлой ссоре, скульптор содрогнулся еще раз.
Признаваться в страхе было не стыдно. Шеридан считал, что бояться- это нормально, это было очень человеческим чувством. Однако, считал, что не стоит путать настоящий страх с разумной предосторожностью.
Леонид был огорчен и не на шутку встревожен. Табачный дым насытил воздух сильным запахом вишни, клубился возле шеридановой головы, оплетал пальцы, держащие мундштук. Сейчас у скульптора была важная задача: самому сохранить спокойствие, дабы избежать очередного приступа асфиксии.
Тут он заметил, что из-за одного из столов высовывается ушастая голова любопытной Неженки. Кошка чутко реагировала на изменения домашней атмосферы.
"Брысь",- подумал Леонид.- "Не до тебя сейчас".

77

Эта извечная привычка оглядываться. Ни одного лишнего движения  или взгляда. Эмоции на развес, по щепотке. Всегда правильные слова, как если бы где-то на периферии зрения и слуха маячили камеры и диктофоны. Выверенные улыбки, правильные жесты. Жизнь, доведенная до абсурдного автоматизма. Рефлекс непогрешимости, за которым скрывается обычный, животный страх, граничащий с безрассудной самоотверженностью, когда уже нечего терять. Отчуждение, безразличие, перемежаемые звериным остревенением. Один шаг до падения или вознесения. Осторожное хождение по краю, всегда на грани, без страховки.

Лоренцо стиснул зубы так, что заходили желваки. Сердце  бешено колотилось, толкая по венам кровь. Пульс отдавался гудящим эхом в висках, вместе  с ним рефлекторно сжимались и разжимались кулаки, словно под счет метронома. Качающийся маятник, мерно отсчитываемые мгновения. В глазах потемнело, на лбу выступила испарина. Он машинально поднял руку, чтобы ладонью утереть пот со лба и, пошатнувшись, сделал мягкий перекат с носка на пятку, продавливая каблуком пол, чтобы не упасть. Удержался. Земля качнулась по счету метронома и вновь замерла в неподвижности.

Сиена тряхнул головой, медленно возвращаясь к реальности, часто заморгал. По лицу против его воли бежали слезы. Он уже не смеялся, только кривил губы. Лицо, бледное, словно бы сведенное судорогой, как восковая маска. Наваждение отступило, оставляя режущий глаза золотой свет, болезненно недоступный, далекий, будто бы навсегда отрезанный стеклом закрытого намертво окна.

78

Шеридан сидел ровно до тех пор, пока Сиена не покачнулся. Как будто внимательные серые глаза скульптора специально ловили этот момент слабости. Мужчина резво оказался на ногах- встревоженный, бледный,- и стремительно подошел к другу. Болезненный вид Сиены был красноречив, и Леонид крепко ухватил его за локоть, поддерживая.
- Все хорошо,- пробормотал было скульптор, но потом в голосе прорезалась безапелляционная интонация.- Лоренцо, Вам необходимо сесть.
Лицо инквизитора было мокрым: не только от выступившей испарины, но и от слез, и Шеридан внутренне изумился поначалу. Однако это был очередным агрументом в пользу того, что Сиена сейчас переживал нервный срыв. Скульптор позволил себе проявить инициативу и заботу, потому что именно сейчас стоять в стороне было бы губительно. Он подвел Лоренцо к кушетке, поддерживая за локоть и талию, аккуратно усадил.
- Сейчас... Сейчас будет легче,- шелестел Леонид и подкладывал под спину Сиены подушку, чтобы тот мог откинуться.- Позвольте, я помогу Вам.
Заметив, что у Лоренцо трясутся руки и он вряд ли сам сможет ослабить воротник, Шеридан расстегнул несколько верхних петель, торопливо ослабил шейный платок. Все его движения выдавали такое беспокойство, будто всего лишь минуту назад скульптор не сидел, пытаясь удержать эмоциональное равновесие. Метнувшись на кухню, Леонид вернулся с влажной льняной салфеткой, чтобы Сиена смог протереть лицо, а так же бутылкой приличного коньяка. Присев рядом с другом, Шеридан щедро плеснул в пустую чашку коньяк, и с тревогой заглянул в глаза мужчины.
- Лоренцо... Ренцо, - казалось, что в какой-то момент у скульптора сдал голос, сбившись на сипение.

79

Так с бесшумным щелчком, осязаемым кожей, захлопывается злосчастный ящик Пандоры. Когда ярость, злость и отчаяние, сочась по капле, словно кровь из разверзнутой раны, оставили его, осталась только опустошенность.  Откат. Обратная перемотка кадров кинопленки. Возвращение на круги своя.

Прежде крепкое и сильное тело, натренированное и настроенное, словно прекрасный инструмент, теперь казалось пустой оболочкой, в которой было холодно и темно. Сиена прикрыл глаза, затем снова открыл, глядя на Шеридана, который сидел рядом с ним, предлагая бокал коньяка. Во взгляде отразилась немая мольба, просьба молчать.

Медленно, бережно Лоренцо отвел руку Леонида, отказываясь от спиртного. Впереди еще путь обратно, вождение в нетрезвом виде запрещено законом. Такая простая и глупая мысль, возвращающая к реальности. Опираясь на локти, Сиена приподнялся, тряхнул головой, вновь все так же не говоря ни слова, посмотрел на скульптора. Повисла давящая, глухая тишина. Лоренцо просто сидел на кушетке и смотрел в глаза Шеридана.

Он всегда ненавидел это глупое сокращение, ибо оно напоминало ему собачью кличку, но то, как позвал его Шеридан, звучало совсем иначе. Тепло. Нежно. Со стороны эта картина, должно быть, смотрелась весьма странно, - два человека в абсолютной тишине и немоте, глядящие друг на друга.

Где-то внутри под жесткой суконной броней защемило, заныло, и он инстинктивно приложил руку к груди. Зажмурился, медленно, словно повинуясь движениям невидимого маятника, покачал головой. «Никогда, никогда больше… Не говори» - у Лоренцо не было сил произнести это вслух, поэтому он просто сложил ладони вместе и склонил голову.

80

Шеридан цепко поймал руку Сиены, отводящую чашку с коньяком. Пальцы уверенно легли на пульс, впрочем сейчас его не нашел бы только полный идиот. Пяти секунд скульптору хватило:
- Лоренцо, у Вас же тахикардия,- сердце инквизитора билось как сумасшедшее, а на висках отчетливо выстулипи жилки. Сиена поймал взгляд Шеридана, впился суженными зрачками остро, будто булавкой приколол бабочку. "Что?"- растерянно и беззвучно спросил скульптор, но в этот момент увидел, как искажается лицо друга, как он хватается за грудь,- и вскочил снова.
- Не умирайте только, Бога ради!- на бегу проговорил Леонид, и почти что взлетел по лестнице на второй этаж.
Аптечка нашлась практически сразу же. Мужчина торопливо вывалил ее содержимое на стол и начал проворно перебирать лекарственные средства в поисках сердечных капель или пастилок. Он не помнил точно, были ли они вообще, но очень на это надеялся. И одновременно ругал себя, ибо едва не дал выпить Сиене алкоголь: в данной ситуации инквизитору стало бы только хуже. Наконец заветный пузырек нашелся. Леонид задержался только затем, чтобы воспользоваться ингалятором- дождался таки рецидива,- и поспешил вниз.
Нацедив в чистый стакан воды, скульптор отмерил должное количество капель, и снова предстал перед Сиеной.
- Простите, но это Вы должны будете все же выпить,- Шеридан протянул другу стакан.- Иначе у Вас сердце сейчас из груди выпрыгнет. Не бойтесь, это всего лишь сердечные капли...
На Лоренцо не было лица, да и Леонид подозревал, что сам тоже выглядит не лучшим образом. И был недалек от истины: растрепанный, растерянный... Усевшись на кушетку, скульптор пригубил коньяка, от которого отказался инквизитор, а мысли его все же были сосредоточены на человеке, находившемся рядом. Он свернул мокрую салфетку и приложил ко лбу Сиены:
- Вот...подержите немного.

Отредактировано Леонид Шеридан (18-09-2009 03:30:24)