Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Флэшбэк: Сиена - Грин

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

ООС: Два года назад.

Промозглая осень. Исход сентября. Вечер. Небо, окрашенное черным, с розоватыми сосудами - отсветами рекламы и вечерних огней. Прибитые к земле желтые листья, медленно превращающиеся в гниль. Тоска неизъяснимая. Меланхолия. Хандра и ломота костей. Настроение хуже некуда. Воскресенье. Нетронутый бокал красного вина. Полумрак в музыкальном зале. Обитое алым бархатом кресло с высокой спинкой пока еще пустовало.

Нарочно оставленное старинное освещение, чтобы яркий, искусственный свет не портил атмосферу, не сбивал с мыслей, не разрушал иллюзий, создаваемых полумраком и образами, глядящими с картин. Здешные ангелы музицировали. Пели хором, собравшись у органа, играли на лютнях, флейтах, арфах. Их нимбы сияли чистым золотом, глаза светились благодатью. На дверях вились вырезанные из дерева гирлянды лавра, украшенные лентами, с обязательными крестами в центре затейливых розеток.  Не обошлось без кедра и сандала. Тщательно контролируемый системой воздух таил в себе легкий привкус  старого благоуханного дерева. Запах этот согревал и отвлекал от дурных мыслей.  В центре стоял настоящий, отреставрированный и прекрасно настроенный инструмент, с черными и белыми клавишами наоборот, с огромной крышкой, украшенной сценой играющих купидонов. Купидоны, все как один, были молоды, розовощеки и довольны жизнью. И это, пожалуй, была единственная забавная деталь в этом строгом, сдержанном и четко выверенном по композиции интерьере, где, несмотря на роскошь убранства, оставалось едва уловимое, неясное напоминание об аскезе.

Господину Грину было назначено. Господина Грина уведомили несколько дней назад двое высоких, статных, похожих друг на друга как близнецы молодцов в черном, что господин Великий инквизитор желает слушать музыку и просит господина Грина явиться в воскресенье вечером с тем, чтобы дать приватный концерт. Он просто хотел знать, что за птичка этот новый капельмейстер.  Для господина Грина приготовили кресло, чуть менее удобное, чем хозяйское, поставили напротив. Рядом весьма предусмотрительно – столик с вином и вазой фруктов. Проводив господина Грина длинными коридорами, через несколько постов охраны, сканирование сетчатки, ненавязчивый обыск, его наконец оставили в этой полуосвещенной комнате ждать, когда господин Великий инквизитор, просивший передать извинение за задержку, появится перед музыкантом.

2

Эти два дня Флориан Грин запомнил надолго. После визита статных черных близнецов в его кабинет в капелле, по коридорам где отдыхали от репетиции музыканты и хористы пополз слушок "Братцы, кажется  милашка  Фло нарвался." - Давно пора! - злорадно поддакивали им наиболее злые языки . - Я как  его вижу, сразу понимаю, что в консерватории надо что-то менять.

Флориан явился домой раньше назначенного, отказался от ужина, что на него было не похоже, и через четверть часа слабым голосом позвал секретаря из ванны: -  Стравински... Лёд. Срочно...

Секретарь заглянул и вскинул брови. Хозяин, в расстегнутом пиджаке и сорочке сидел на сухом бидэ, зажимая ладонью ноздри. Сквозь пухлые пальцы. унизанные кольцами просачивалась кровь.
От страха зашкалило давление. Не выдержали сосуды.

Остальное Грин помнил смутно. Очнулся окончательно только перед самым выездом, в гардеробной, бессмысленно глядя на себя в зеркало. На кафельном полу поблескивал разбитый флакон одеколона, удушливым облаком испарялся парфюм.

Секретарь,  как покойника, обрядил певца в кремовый костюм-тройку с перламутровыми пуговицами. Застегнул узкие сапожки  змеиной кожи на высоком кокетливом каблучке, поправил галстук-бабочку, повесил на плечи белый шарф, на лайковую правую перчатку - жемчужные четки.
В петлице - розовая хризантема. Синяки под глазами и землистая бледность запудрены. Трость плясала в слабой руке, дрожала нижняя челюсть.

Старик мелко перекрестил хозяина в дверях.

... Теперь, стоя посреди барочной, темной позолоты комнаты с музицирующими ангелами, Флориан, как затравленный, смотрел на дверь. Лицо онемело. Он часто облизывал губы. От ледяной жути сводило низ живота. Хозяин медлил.
Крахмальный воротник рубашки душил Флориана.

Оглядевшись, и каким то десятым чувством отметив красоту инструмента (так приговоренный к казни смотрит на яркую бабочку на мече палача) Флориан решил порепетировать свои первые слова.
Он красиво отставил трость, и плавно согнулся  в поклоне...

- Д-добры-й вечер, господ-дин Великий инквизит-т-т-ор... - заикаясь, обратился он к пустому креслу.

Встряхнул головой, чтобы успокоиться и кое-как улыбнулся. Кривая улыбка в сочетании с широко раскрытыми, голубыми от ужаса глазами, была так же уместна как похоронный венок на свадьбе.

Флориан собрался, вдохнул, прогнулся так угодливо и подобострастно, что чуть не треснула поясница и воркующим тоном выдал:

- Добрый вечер, господин Великий Инквизитор! Для меня, право,  большая честь... - он осекся, не зная, что говорить дальше.

Пустое кресло не возражало.

Отредактировано Флориан Грин (21-09-2009 02:33:07)

3

Первым вошел слуга – высокий, сильный молодой человек, несколько суетливый, а от того казавшийся неуклюжим. Мельком взглянув на бледного музыканта, он как-то стесненно и понимающе улыбнулся, положил красную бархатную подушку с золотыми кистями на спинку кресла, подлокотники которого скалились раззявленными пастями химер, вываливших изогнутые раздвоенные языки. Слуга отдал честь Грину поклоном и скрылся за дверью, где ожидала охрана. Пламя свечей едва заметно колыхнулось.

Вскоре вошел и сам нынешний хозяин замка Корнелия. Великий инквизитор был облачен в красное длиннополое одеяние. Тяжелая алая парча, ниспадала складками, чуть слышно шуршала при каждом шаге. На спине этой роскошной мантии был выткан стоящий на задних лапах единорог. Широкие плечи инквизитора покрывали богатые соболя. Нижнее одеяние длиной до колена с узкими рукавами, высоким, жестким воротом под горло и золотыми пряжками застежек, украшал массивный платиновый крест на витой цепи. Облегающие брюки были заправлены в высокие сапоги на устойчивом каблуке. На поясе, сделанном из крепких сочленений металлических звеньев, покоился символ могущества и власти – свитый в тугие кольца, как змея, ожидающая броска, боевой кнут со стальным сердечником и идеальной кожаной оплеткой.

На лице, скрытом алой бархатной маской ото лба до губ и позволяющей разглядеть только светлые серо-голубые глаза да острый подбородок, не отображалось ровным счетом ничего. Когда закрылась тяжелая, украшенная лавровым декором, дверь, Лоренцо Сиена кивнул, на удивление мягко улыбнулся и поздоровался:
- Добрый вечер, господин Грин, - голос звучал тихо, с бархатной, словно бы поглаживающей интонацией и едва заметной, обманчивой ленцой. Мужчина сел, медленно и осторожно откидываясь на спинку. Крепкая с длинными пальцами кисть, надежно упрятанная в бархат перчатки, указала на свободное кресло, прежде чем лечь на резной подлокотник. Таким образом Лоренцо сразу же отсек все официальные реверансы.
- Я рад, что вы согласились на мое предложение, - в словах прозвучала откровенная ирония. Кто мог отказать?

Отредактировано Лоренцо Сиена (20-09-2009 20:29:01)

4

Флориан медленно и покорно сел, как кукла в витрине. Он не замечал, что слегка приоткрыл рот, как ребенок, которому больно, а его заставляют смотреть на рождественскую елку. Приглушенные огни переливались на алых складках мантии, на скрутах плети, на пуговицах певца и пышно уложенных его локонах, в гранях бокалах и  удлиненных ягодах виноградной белой грозди.

"Вот и конец. - на удивление спокойно подумал Флориан Грин - Как  там было... багряница... Скарлатная, яростная, воплощенная власть. Красный лев алхимических трактатов. Но все же, все же чем бы не закончилась эта встреча, я стал свидетелем роскошного пиршества. Маски, маски, сколько их на этом свете. Но потом наедине с собой он снимет свою маску, а я, а я... О Господи, кусками придется срывать с черепа лицо, отскребать ногтями, выскабливать, как плод из брюха портовой девки в подпольном абортарии"

Сейчас ты обмочишь его кресло, Флориан Грин.  Прекрати.

Капельмейстер сложил ладони на набалдашнике белой трости, закачались жемчужные четки. Тускло блеснул перстенек поверх перчатки на мизинце.

Он был бледен в зелень,  как сыр бри.

Но все же выговорил, мешая в голосе липовый мед, плесень  и колотое стекло:

- Я всегда рад служить Вам, господин Великий Инквизитор. В силу моих скромных возможностей.

Алая маска напротив выступала из камерного света тайно и покойно.

Ты не смерть моя?
Ты не съешь меня?

Отредактировано Флориан Грин (21-09-2009 02:34:21)

5

Лоренцо чуть подался вперед, внимательно и беспристрастно разглядывая человека сидевшего напротив. Голос того дрожал, выдавая волнение.  По стеклам нудно и монотонно, вызывая мигрень, барабанил холодный осенний дождь, а здесь было тепло и тихо. Было бы, если бы не одна деталь и этой деталью был сам Великий инквизитор Аммона.

Опираясь на подлокотники, мужчина сплел руки в замок, массивный перстень, украшенный неприлично большим рубином, хищно сверкнул кровавыми отблесками в тусклом свечном свете. То, что Флориан Грин боялся господину Сиена не нравилось. Лоренцо любил власть и дорожил ею как приятным удовольствием, но страх был излишним. Все-таки господина Грина пригласили не на допрос, но для исполнения музыки, а перепуганный музыкант может сбиться и испортить партию. Этого быть не должно.

Сиена разомкнул ладони, правой небрежно описал плавный полукруг и совершенно просто сказал:
- Премерзейшая погода. Надеюсь, хоть Вы меня порадуете, - вздохнул. – Я очень сожалею, что наше с Вами знакомство не состоялось раньше, господин Грин, и я имел радость слышать Вас лишь в официальной обстановке. Простите мне эти маленькие прихоти, у Вас наверняка могли быть другие планы, - слова звучали откровенно, живо, но вместе с тем поглаживающее, словно бы Сиена говорил: «Расслабьтесь, Бога ради, пытки  – не сегодня».

6

То ли сама абсурдность ситуации, то ли спокойный тон Инквизитора, то ли то, что даже у трусости есть предел - послужило виной тому, что произошло дальше.

- Погода, действительно, не радует. Небеса плачут. - поддакнул Флориан - и вдруг быстро спросил - Простите, господин Великий Инквизитор, но у меня пересохло в горле. Вы позволите?

Флориан Грин взял бокал и жадно отхлебнул, успел все же промакнуть салфеткой алую каплю вина  на краю рта. В этом жесте не было хабальства, просто усталость и та медленная томность, с которой тает в огне олово.

- Прекрасный букет. Сафьяновый... Десять лет, не меньше, я вообще-то... не пью, но иногда. - певец чуть переменил позу, постарался убрать живот, туго обтянутый атласным с лунным отливом жилетом - впрочем от второго глотка, глаза Флориана Грина заблестели, как от капли белладонны.
В голове гнусавым голосом закрутилась песенка из прочитанной в детстве старинной книжки. Кажется так сходят с ума.:

"И сказала Алиса: - Зазеркальный народ!
Счастлив тот, кто с тремя Королевами пьет.
Это редкое счастье, великая честь -
За обеденный стол с Королевами сесть!

"Так нальем же в бокалы чернила и клей
И осушим их залпом за наших гостей!
Вина с пеплом мешай, веселись до утра!
Королеве Алисе ура!"

Усилием воли он заставил песенку заткнуться, как срывают иглу со старомодной виниловой пластинки.

Он кашлянул и взглянул на алую маску чуть смелей, смазанная винным следом  пудра у рта совершенно подсохла.

Чтобы не искать проблеска в прорезях маски, Флориан полюбовался игрой свечного огня в бокале.

Заговорил не быстро, но внятно, и сколь возможно непринужденно:

- Что Вы, господин Великий Инквизитор, повторюсь, для меня искренняя радость, быть приглашенным к знатоку. Я сужу исключительно по обстановке и совершенству инструмента. Каюсь, мне приятен такой стиль убранства, хотя меня и поругивают за старомодность.

Плыли в глазах не от вина, а от удивительного, странного куража:  свечи, бархатные переливы, росписи, ангелы с равнодушными или сонными лицами.

Резко, как отпускает малярийный озноб,  Флориан Грин устал бояться. В конце концов чего я могу лишиться? Ни родни, ни друзей. Меха, жемчуг, шелковое белье - да все это я первым брошу в костер, и только посмеюсь. Пытка?  У меня порок и ожирение сердца, я сдохну от инфаркта, как только они начнут. Мне нечего терять.

В конце концов, под маской  твоего виз-а-ви человеческое лицо. Его тоже рожала мать. Зачем гостю унижать  хозяина страхом. Как будто страх ему в новинку. 

- Я в Вашем  распоряжении, господин Великий инквизитор. - произнес капельмейстер, машинально поправил холеную прядь, к щекам прилила кровь.  - Все, что угодно, беседа или песня - в ответ на гостеприимство.

Впервые за эти два дня Флориан вздохнул и улыбнулся искренне.

Отредактировано Флориан Грин (20-09-2009 21:36:10)

7

Он был забавным, этот, похожий на великовозрастного купидона, человек. Забавным, и в чем-то… трогательным. Лоренцо склонил голову чуть набок, наблюдая за каждым жестом Флориана Грина. Тот сделал торопливый глоток вина. Вино сделает свое дело: станет теплее, не ударит в голову, просто согреет и позволит расслабиться. Сам Лоренцо не пил, позволял себе эту роскошь очень редко, в крайне малых количествах, все больше по необходимости разогнать кровь или расслабить сведенные судорогой мышцы. Не курил табак. Даже в пище соблюдал аскезу, старался не употреблять мяса, больше овощей, минимум хлеба. Он во всем избегал излишеств, и вовсе не из стремления показать строгость, а по привычке. Сдержанность воспитывает дух, укрепляя его.

- В таком случае, в Вашем лице я нашел единомышленника, - все так же негромко, но отчетливо слышно  проговорил Сиена в ответ на замечание об убранстве музыкальной гостиной. Здесь, в  просторной, выглядевшей несколько пустой, зале, нарочно было оставлено место только лишь для звука, чтобы он мог свободно литься, не встречая преград. Чтобы слушающий имел возможность насладиться всеми оттенками музыки, как дорогим вином, изысканным лакомством, доступным только одному. В тайне Сиена гордился тем, что ему доступна эта радость. Нет, не запретное, греховное наслаждение, которое необходимо было скрывать, а чистая возможность слушать и радоваться тому, что давно кануло в небытие. 

О Флориане Грине рассказывали, что помимо действительного таланта, этот человек был склонен к порядку. Несмотря на карамельную внешность, он не был ни бездельником, ни пустозвоном. Голос и талант, которыми обладал музыкант, могли быть веским основанием множества допущений, капризов и причуд. Голос и талант для Лоренцо Сиена были так же и поводом уважать Флориана Грина. На мелкие же шалости можно смотреть сквозь пальцы, ведь господин Грин еще ни разу и ни в чем не провинился.

Все что угодно? А угодно, несмотря на всю кажущуюся претенциозность, было совсем немного. Простой разговор о сущих мелочах вроде погоды, камерное исполнение музыки. И все. Человек, державший в благоговейном страхе весь Аммон, желал слушать и слышать музыку, ненадолго избавиться от тоски, узнать, что за человек капельмейстер Флориан Грин.
Немного помедлив, Лоренцо сказал:
- Я не хочу загадывать и не хочу просить Вас исполнить мои «любимые песенки» или продемонстрировать вокальный «фокус», - мгновение тишины. – Вы наверняка думали о том, что хотели бы исполнить сами.  Вот это я бы с радостью послушал, скажем, как доброе пожелание от Вас.

Отредактировано Лоренцо Сиена (20-09-2009 22:13:38)

8

- Я не думал заранее. - вдруг честно сказал Флориан. - Видите ли, то, что исполняют в Капелле рассчитано на праздники, на многоголосое исполнение, на залы, экраны и трибуны... Много труда приходится приложить к тому, чтобы под люрексными ризами моих хористов в момент "крещендо" забились живые сердца. Иногда они заменяют техникой искренность. Но техника всегда мертва.
Ланцет хирурга

(скорняжный нож палача) - с ржавым отчаянием крикнули мысли, но Флориан повторил уверенно:

- Ланцет хирурга бесспорно красив холодной острой красотой, но он создан людьми. А цветок -

- указательный палец легонько раздвинул лепестки розовой хризантемы в бутоньерке - Самый совершенный ланцет никогда не заменит цветка, потому что цветок создан Богом... Хоть он и не живет долго. И совершенно не подчиняется ни логике, ни геометрии... Его нельзя синтезировать в лаборатории, вывести формулой. Да, Боже, что я говорю... Вы знаете это лучше, чем я.

Знаете, я помню, меня еще ребенком  поразила одна молитва: Господи, душа души моей, если не суждено мне стать пожаром, сделай мою душу малой искрой в терновнике".

Флориан Грин обхватил ладонью колено и прямо глядя в глазные прорези маски Инквизитора, добавил: 

- Господин. Великий. Инквизитор. Простите меня за невольное иносказание. Позвольте мне рассказать в этот дождливый вечер одну короткую историю. Она разъяснит Вам все, что я собираюсь сделать для Вас в ближайшее время.

Скверно тянуло сердце, но пухлые губы Флориана были снова влажны, и хотя уголки странно кривились книзу, исчезла синева сердечной недостаточности.

- Несколько лет назад я пережил одну неприятную ночь. Была обычная неделя, репетиции, работа, рутина. Я проснулся в три часа ночи, у себя, один. И понял.

- Флориан аккуратно поставил пустой бокал на стол

- Что Бога нет. Нигде нет. И никогда не было.

Он не провоцировал, не эпатировал, просто с горечью помолчал, вспоминая, и продолжил:

- Это все равно, что хлебнуть серной кислоты вместо Причастия.  С этим нельзя было жить. Если Его нет, значит я и тысячи таких, как я - совершенно одиноки. Как подкидыши зимой. Я понял в ту ночь, что если это - правда, то мне не стоит просыпаться. Но я проснулся. И с тех пор верю, надеюсь, люблю. И ищу Его там, где могу. В старых нотных записях, в песнях бродяг и детей, в забытых балладах и хоралах. У меня нет иного способа разговаривать с Ним.
Вы не откажетесь теперь послушать то, что я никогда не пел в капелле. Потому что это всего лишь искры в терновнике? Песни которые не звучали сотни лет, и сохранились чудом?  И быть может никому не нужны, кроме Вас и меня?

Флориан Грин опомнился - но уже не испугался.

- Если да - то позвольте мне снять перчатки. Для такой клавиатуры нужно чувствительное осязание.

Отредактировано Флориан Грин (21-09-2009 04:20:36)

9

Сиена, откинувшись на спинку кресла, слушал молча. Взгляд светлых глаз в прорезях алой маски был неподвижен. Вопреки внешней сдержанности, сердце Великого инквизитора забилось чаще. Когда же Флориан Грин произнес короткое, четкое, звучавшее как приговор: «Бога нет», мужчина непроизвольно сжал зубы. И причиной тому был не гнев, но горечь. Сердце словно бы сдавило тисками. Высокий ворот красного одеяния давил на затылок сзади, заставляя болезненно высоко держать всегда гладко выбритый подбородок, словно бы высеченный из холодного белого камня. Глаза в прорезях маски на мгновение сузились, словно бы Лоренцо пытался разглядеть что-то еще, и через секунду взгляд инквизитора посветлел.

Непроизвольно сжатые на подлокотнике кресла пальцы расслабились. Ладонь прошлась по черному дереву, мягко поглаживая. Он против воли улыбнулся. Так улыбаются, испытывающие внезапную боль, вопреки.

Откровенность. Откровение. Слова, которые другому показались бы кощунственным богохульством, достойным самого жестокого наказания, были восприняты с должным пониманием. Каждый из них искал Бога, по-своему, иной раз мучительно, но бескомпромиссно и честно. Лоренцо понял то, что хотел сказать Флориан Грин. Под несколькими слоями одежд нестерпимо жгло иссеченную спину. Слишком мучительно было слушать это внезапное откровение, рождавшее в глубине души болезненные воспоминания о собственных поисках смысла и Бога. Руки Великого инквизитора сомкнулись в замок, нарочито медленно и расслабленно. Лоренцо кивнул, не произнеся ни слова, безмолвно отвечая «Да» и на просьбу о дозволении снять перчатки, и на предложение исполнить то, что давно уже являлось преданиями старины.

Отредактировано Лоренцо Сиена (20-09-2009 23:38:39)

10

Флориан, медленно стягивая перчатки, избавился заодно и от давящих колец. Размял пальцы. Он заметил движение рук Великого Инквизитора, и пожалел о своих словах, не потому что боялся наказания, а только лишь из странного ощущения того, что его слова могли ранить незнакомого человека.
Но отбросил ненужные мысли, и присел к инструменту, тронул клавиши. На стене между розово-золотыми долгими ликами и золотыми кудрями ангелов холодело Распятие. Поза Человека на кресте была мучительна, но не было смакования страдания, он разводил бледные жилистые руки в растерянности, будто говоря: Они не ведают, что творят.

Тяжелая голова, увенчанная терновым венцом склонялась к плечу.
Сколько раз Флориан Грин, разменная монетка, пресыщенная болонка, мармеладный мальчик, который пробегает в мальчиках до сорока, пока не сопьется, видел в своей жизни Распятий. Но сегодня человек по имени Флориан Грин   взглянул наверх так, будто впервые видел распятого на кресте ни в чем не повинного человека.

Другой человек под маской сидел в кресле, молча. Ждал.

Флориан расстегнул пиджак и уверенно перебрал клавиши, будто лаская, утешая, колыбельной повадкой, самыми подушечками пальцем, как слепой, он не смотрел на клавиатуру.

Из хрустальной, отзывчивой гаммы, выплыли первые такты. Так моряки льют масло на волны, чтобы утешить шторм.

Флориан обернулся к алому слушателю и произнес:

- Ария Марии Магдалины. Не печальтесь. Скоро кончится дождь.

И он забыл обо всем, глядя наверх. Свечи выласкали его лицо из темноты вполоборота, тяжелым морским рокотом отозвался инструмент. Ему хотелось смотреть наверх и хотелось, чтобы человек в кресле хоть на мгновение забыл о дожде, о сведенных пальцах, о хлысте...

Голос Грина не был сейчас слишком высоким, грудным, янтарным,  он улыбался, грудь и живот поднимались в мерном грамотном дыхании.

... - Как должен быть любим он,
чем прельщен — уж не знаю.
Облик свой сменила я.
И все эти дни новым существом
самой себе кажусь.

Как это понимать мне?
чем привлёк он настолько?
Человек как человек;
Прежде столько знала я мужчин —
и он не больше, чем ещё один.

Сдаться ль перед ним, в голос зарыдать,
объяснясь в любви, волю чувствам дать?
Вот до чего случилось дожить — кто б мог ожидать?

Он не сводил глаз с креста.

Пошел проигрыш, мелькнула остро и зло запонка на манжете, пальцы жили словно отдельно - белые проворные зверьки, взмах голубиного крыла.

- Не покажется ль забавным,
что такое вдруг случилось
с той, кем всю былую жизнь
любовный пыл руководил менее всего?
Страшусь его.

Вот до чего случилось дожить — кто б мог ожидать?

Он прикрыл глаза и вывел голос на камерный взлет, человек на кресте казался живым. Не был уже ни страха, ни сомнений, а так будто по горлу гладят колонковой кисточкой, чертят неведомые и добрые знаки, так, будто знаешь, что никто никогда не умрет.

- Чуть вздумай он признаться
мне в любви — я стушуюсь,
всем существом затрепещу.
Взор отведя, я кинусь прочь,
знать не хотя того —
страшусь его...
Хочу его...
Люблю его...

Плеск клавиш и голос медленно, без надрыва и показухи, заполнили комнату, легкая бисеринка пота выступила на виске.

Финал, Флориан, финал, ну...

Белые пряди рассыпались по плечам, Грин растерянно погасил последнюю гортанную вибрирующую ноту вместе с последним аккордом и легко отнял пальцы от клавиш.

Голове легко и холодно.

Он так и не отнял взгляда от Распятия.

_____________________________________________

В тексте использован русский перевод А. Птицына  арии Марии Магдалины " I Don't Know How To Love Him" из рок-оперы Эндрю Ллойда Уэббера "Иисус Христос Суперзвезда"

Отредактировано Флориан Грин (20-09-2009 23:53:02)

11

Закованный в алую броню, украшенную роскошными соболями, Великий инквизитор поднялся.

Слишком резко, чем следовало бы. Никогда не поднимавший забрала, давший немой обет, ревностный рыцарь Христов сделал несколько шагов по направлению к инструменту и сидевшему за ним Флориану Грину.

Тот пел, глядя на распятие, и слова Магдалены, такие простые и искренние, лишенные какого-либо греха, лились из его уст. Чистота и непорочность во плоти. Нежность овещствленная, казавшаяся такой дерзкой и вместе с тем уместной для того, кто не понаслышке знал о муках сынов и дочерей человеческих.

В юности инквизитор Лоренцо Сиена, проводя процедуру дознания, иногда думал о том, что именно сейчас истязает самого Спасителя, и каждый раз стыдливо прятал глаза. Уже потом он научился не испытывать дурноты, не отводить взгляд, чтобы ни происходило. Даже если бы под ноги ему упали только что выпущенные кишки.

Он не отворачивался. Воздастся. Всегда знал.

И теперь в очередной раз получал это воздаяние, принимая искренние слова, обращенные к Сыну человеческому, с немым укором разводившему руки в стороны, прибитые к доскам, изломанные два крыла. Флориан Грин пел, и слова этой песни рождали в груди томительную и сладкую муку, отражающуюся на лице Великого инквизитора Аммона странной, блуждающей улыбкой.

Ладонь господина Сиена оперлась на бок инструмента. Шепотом, отчего-то хриплым и ломающимся он произнес одно единственное слово:
- Еще.

12

- Да!  - столь же кратко откликнулся Флориан, счастливо оглянувшись на алую маску, которая была красноречивее лица.

Гулко и верно отозвался инструмент на прикосновение хозяина дома.

- Это старая песня. Я случайно нашел ее в архивах. Это песня отверженной и отчаявшейся женщины, которая знает, что ее сыну не придется долго жить. Я знал священника, который говорил, что материнское слово чище молитвы, потому что каждую мать зовут Мария.

Оборвав слова, Флориан медленно, будто неумело, уронил первые аккорды. Начало он  не пел, а почти проговаривал, клавиши звучали почти как лютневые струны:

Он начал, на воловьем, старческом выдохе, и глаза потемнели, жилы на шее напружились, будто привесили камень.

-  Я жила в заботах о насущном хлебе
Зная, Бог не выдаст и война не съест
Почему же выпал несчастливый жребий
Вытянул сыночек этот черный крест

Думала в фургоне за войною еду
Думала что эта жизнь не надоест
Но война, как видно, шла за мной по следу
На мечтах поставив жирный черный крест...."

Флориан Грин больше не сдерживался, он откинул голову и отпустил себя, как мог, дернулся в мякоти кадык, он  буквально бичевал клавиши, так что рокот ловила комната, и он чувстовал привкус крови во рту.

Мать, Марта Грин, иссушенная саркомой, держась за стену, шла по коридору, шарила на столе в кювете шприц, ломала головки ампул онклогического обезболивающего и вгоняла четыре куба с пузырьком воздуха в вену.

Мать стояла у креста. Без мысли размазывала рукой натекшие капли на зазубренном дереве. Она не кричала. Просто смотрела вверх и поджимала черный от родовой боли живот.

- Сколько мне лишений разных выпадало
Сколько я терпела и несла свой крест
Но войне и этого как видно мало
Сожрала надежды за один присест

Почему судьба не ведает пощады?
Почему нам выпал этот черный крест,
От войны теперь мне ничего не надо
Улететь бы птицей прочь из этих мест..."

Есть ли теперь на свете такие женщины. Флориан Грин отжал педаль. Инструмент затих.

Певец выговорил:

- Простите. Это не молитва... Но здесь есть Бог.

И одним жестом отстегнул воротник, освобождая горло.

Глянул через плечо, как зарезанный.

Господи... впервые в жизни меня слушают.
Круглое лицо осунулось. Несмотря ни на что,  певец улыбался краем обметанного рта.

Отредактировано Флориан Грин (21-09-2009 01:28:32)

13

Человек по имени Флориан Грин, так похожий на пухлого, разнеженного купидона, выгнутый и натянутый до предела как струна, был совершенен. И если он имел возможность высказать горечь и боль словами песни и музыкой, то у Лоренцо Сиена не было такой привилегии. Привычка молчать, стискивать зубы, хоронить в себе. Все, что ни выпало бы на его долю. Так пусть тот, у кого есть  дар и инструмент, расскажет за двоих.

Простая народная песня, мелодия без изысков, искренний, чистый, надрывный похоронный плач. Грин был прав, в этой песне был Бог, совсем не тот, коего привыкли видеть жители Аммона. Молитва на последнем вздохе, бессильные сетования. Тяжелым грузом на плечи Великого инквизитора навалилась усталость. Он смотрел прямо перед собой, а когда Грин закончил, отчего-то отвел глаза, пряча взгляд, темный и горький. Бледные уста Лоренцо сковала немота. Надо было что-то сказать, выдохнуть из груди тяжелый ком, подступивший к горлу, отдававший полынной горечью. Но он не мог. Стоял как завороженный, вперившись взглядом в расплывающееся перед глазами пламя свечей. Наконец тряхнул головой. Прядь темно-русых волос, тронутых ранней сединой упала на скрытое маской лицо. Он смахнул ее ладонью, приглаживая. Предательски дрогнула рука. Губительная искренность, недопустимая роскошь.

Дождь все так же монотонно барабанил по стеклу, отчетливо и звонко в наступившей тишине. Каждый из двоих видел свое, но в этом горьком как отрава чувстве, музыкант и инквизитор были сопричастны. Наконец, Сиена решился взглянуть на Флориана Грина и произнести сухое, короткое и скупое «Благодарю». В горле пересохло, он едва заметно потянул шеей, повел плечами, словно бы попытался избавиться от привычного чувства тесноты. Оправил рукой блестящий, черный соболиный мех, спрятал в ладони усыпанный бриллиантами и рубинами крест. Вновь навязчивым рондо закрутилась мысль об одиночестве. Это все, чего он добился за эти годы упорного продвижения к намеченной цели. Спой Флориан Грин такую песню кому-нибудь другому, в миг оказался бы на эшафоте, однако, Сиена был благодарен ему за эту упрямую честность и все, что происходило здесь в этот воскресный вечер, намеревался по обыкновению накрепко запереть в себе.

В следующий момент уже более расслабленно, постепенно избавляясь от сковавшего его напряжения, Лоренцо вернулся в кресло. Оперся локтем о подлокотник, наклонившись вбок, подпер висок тыльной стороной ладони. Грустно улыбнулся, и эта улыбка была красноречивее любых слов.

14

- Прошу прощения. - Флориан, тяжело опираясь на узорную  крышку, приподнялся. Шатнувшись на каблуках - черт подери идиотскую моду, так ноют и отекают ноги, - шагнул к креслу и рухнул напротив, устало стер пот со лба кулаком.  - Антракт...

Он вдруг закашлялся и вынужденно выговорил, как междометие, титулование:

- Господин... Великий... - слово "инквизитор" потонуло в кашле. Он не был простужен. Он просто старался не плакать. Не от страха, не от боли, а скорее от радости. Чем бы ни пришлось платить за эту ночь, но какое счастье, что те вещи, которые он пел за плотно запертыми дверьми кто-то согласился разделить.

Волосы растрепались, он часто дышал. Вечерний костюм выглядел нелепо, но только сейчас, чуть растрепанный - правильно, как не на манекене, а на живом человеке. Совершенно забывшись, Флориан Грин вынул из внутреннего кармана плоскую фляжку в тисненой коже, свинтил крышку и, не морщась, отхлебнул.

Одиночество. Черствое. Наждак и мокрый асфальт. Крепкое, как медицинский  спирт. Сколько еще оно продлится? Пока не кончится дождь, пока не кончится жизнь? Змеелов берет кобру за шею и выдавливает яд из зубов о край стакана... Три капли одиночества. Мы все кобры в бархатных руках Небесного Хозяина. Он цедит из нас одиночество. Нет, не сейчас.

- Спасибо Вам. - Флориан смотрел на Великого Инквизитора из-под сбившейся пряди - не из кокетства, у него просто не было сил поправить - Я думал, что  больше никому это не нужно. Но ведь люди жили, мечтали, пускали книги и нотные листы по водам, как письма в бутылках. Быть может,  для того, чтобы кто-то вспомнил. Я надеюсь, что не был Вам неприятен. Просто последнее время я чувстовал себя каминной безделушкой, декоративной породой человека... Так больше невозможно. Улыбаться через силу в полдень на людях и молчать, или спиваться заполночь.

Движение руки Инквизитора Грин никак не толковал, он просто не хотел быть неуместным.

Большой человек в алой маске напротив молчал, дождь за окном не утихал.

Флориан Грин решился и четко выговорил:

- Я могу быть еще чем-нибудь Вам полезен?

Отредактировано Флориан Грин (21-09-2009 03:10:33)

15

Великий инквизитор поднес указательный палец к губам. Не надо слов сейчас. Тактичная просьба. Он наслаждался послевкусием музыки и голоса.

- Это мне должно благодарить Вас, господин Грин, - Сиена так и не позволил себе произнести имени музыканта, будто бы смутился. – За искренность. Я не ожидал, что этот вечер будет таким, - сейчас с музыкантом говорил все тот же мужчина, носивший алую маску, крест и кнут, но это был уже не Великий инквизитор, а человек по имени Лоренцо Сиена.

– Мы не знаем друг друга, - он все так же сдержанно улыбнулся. – Я и предположить не мог, что Вы способны на столь многое. А мне, к сожалению, нечем Вам отплатить, кроме как искренней признательностью, - в светлых глазах промелькнула какая-то совершенно мальчишеская радость. Рано повзрослевший и состарившийся, человек лишенный юности, надежды и любви, теперь словно бы воспрял духом. Едва заметно приоткрылысь жесткие створки глухого панциря.

- Вы спросили, чем можете быть мне полезны? Я отвечу Вам так же прямо, как Вы задали этот вопрос. Иногда, когда будет у Вас на то желание, навещайте меня, - Сиена снова опустил взгляд. – Это просьба. Всего лишь просьба, господин Грин, - он снова сел прямо и сложил руки ладонями вместе. Эти слова давались нелегко. Лоренцо уже переступил грань официальных предписаний, назад дороги не было. Во взгляде, который Сиена поднял на Грина в следующий момент, была надежда, что музыкант понимает желание Лоренцо видеть человека, а не пресловутую музыкальную шкатулку. Почему-то он был уверен, что Флориан Грин поймет все правильно и в свою очередь сохранит эту странную, маленькую тайну. У Великого инквизитора Аммона тоже есть живое, человеческое сердце.

16

Флориан кивнул. Машинально щипнул виноградную кисть, выдерживая паузу. Сладость белого винограда приятно холодила нёбо.

Он опустил ресницы, тщательно выслушивая слова Инквизитора.

Он прекрасно понял, что с ним разговаривают, как с человеком, это было ясно по тону голоса, по еле заметным движениям.

Никаких надежд Грин не питал, иной на его месте начал бы шуровать, строить планы, подлизываться, стричь купоны на будущее - на все это у него просто не было ни времени, ни желания. Молчать он умел. К тому же он умел быть благодарным за понимание.

Маска уже не была пугающей личиной, липким смертным кошмаром. Флориан испытывал одно -  прочное уважение к ночному собеседнику.

- Я все понял, господин Великий Инквизитор. - спокойно произнес Флориан - Никакой благодарности мне не нужно. То, как Вы умеете слушать - и не меня, а то, что я осмелился показать Вам,  стоит для меня больше, чем все блага на свете.
Я буду приходить к Вам тогда, когда Вы пожелаете меня видеть. Я сознаю, что Вы человек... занятой.  Но если я смогу хоть в малом облегчить бремя Ваших забот - я буду рад.

Тоска отпускала, растворялась нитями, будто капля молока в ледяной воде, медленно и мерно плыли сквозь оскаленные иглистые шпили домов, головокружительные мосты и воздушные магистрали Аммона тяжелые ночные облака, погода менялась, внезапно, как всегда в приморском климате, где-то в высоте надоедливым зуммером попискивали позывные радиоволн, натужно гудел сухогруз в порту, и только в этой потайной комнате, как китайские куклы в шелку, мехах и атласе, сидели друг против друга два непохожих человека. Один - как свежевыпеченный каравай белого сдобного  хлеба, второй, как идеальный обоюдоострый клинок в футляре алого облачения.

Флориан позволил себе чуть откинуться в кресле, он выровнял дыхание, и аккуратно и быстро поправил костюм, с легким усилием застегнул пуговицы пиджака.

- Я редко бываю где-то кроме дома, Капеллы и ресторана "Гавайская Роза". Для Вас я всегда свободен. Это не лесть. Просто мне тоже редко выпадают такие ночи.

Отредактировано Флориан Грин (21-09-2009 03:07:00)

17

Что было. Что будет. Чем сердце успокоится.  В свете немногих свечей надмирные улыбки музицирующих ангелов теперь казались лукавыми. Бурлящие на дне души чувства, словно бы подогреваемые на медленном огне в стеклянном сосуде, теперь поостыли, уступая место блаженному успокоению.

Отзвучала нежная и горькая колыбельная песня для Великого инквизитора, «мытаря» и «тирана», «прислужника» «ядовитой паучихи», любителя изысканных ублажений взгляда и слуха, «растратчика казны», обирающего тысячи униженных, оскорбленных, больных и обездоленных, «садиста», «главного палача», «властолюбца», «прихлебателя» и «лицемера» – человека сдержанного, спокойного и искреннего для тех, кто пытался разглядеть за кроваво красным одеянием не слепого и бездушного слугу закона.

Сиена улыбнулся, вспомнив матушку, ныне затворницей жившую в обители святой Екатерины. Ее мягкую улыбку, всегда молодые глаза, по-девичьи хрупкую фигурку и теплую, узкую ладонь, возложенную на голову тогда еще двенадцатилетнего отрока. Имена художников и музыкантов, которые он знал наизусть, совместное рисование, пастельные мелки, колышущиеся ветви за окном, другой дождь, теплый, весенний, и первое объятье возлюбленной – родной сестры Анны. Первородный грех, смешанный с грехом братской любви, горькой как полынь, чистой, как родниковая вода, сладкой, как цветочный мед.

Лоренцо прикрыл глаза, грезя прошлым, ныне без боли. Пока еще без нее. Несколько мгновений отдыха, передышка, обратная перемотка кадров семейной хроники. Закончится дождь, пойдет снег. Чистый и свежий на вкус, если пробовать его с родной ладони. Мужчина опустил голову, улыбаясь чему-то своему, и лицо его, словно бы помолодевшее на пару десятков лет, сейчас светилось самой нежной, самой чистой любовью, которой никогда не добиться монотонным повторением заученных, скрипящих на зубах как песок, молитв. Несколько мгновений искренности.  Такая малость…

Когда Сиена вновь взглянул на Флориана Грина, эта мягкая, солнечная улыбка все еще  была с ним:
- Хорошо, - произнес шепотом, боясь нарушить покой музицирующих ангелов или собственной души. Таким простым откровением, вместе с благодарностью – согласие, приятие, близость.

18

Флориан не вмешивался в размышления Великого Инквизитора, он чувстовал себя по хорошему опустошенным, будто выжгли пустую породу, осталось только серебро. Завтра оно покроется патиной, но сегодня чисто... как арктические снега, как артезианская вода.

Он заметил улыбчивую излуку губ инквизитора - на этот раз она была светла - и он ответил ей, не вставая из кресла, слушая только одному ему ведомую музыку... Словно в полусне, не мешая его мыслям и краткому покоя Флориан Грин тихонько напевал "Опус №86", старого музыканта, от которого не осталось и костей, все разошлось по ветру, все вернулось в солнечную пыль, все смыло, как прибойная пена - выемку  детского следа на песке. Как хорошо, что Бог не сделал нас вечными. Этим он даровал нам бессмертие.

... Тоска пустая,
Душа распахнута вовнутрь,
Простые тайны,
Играют в ней, как перламутр,
Всё разъяснится,
Снега растают, льды всплывут,
Уснет волчица,
А каравеллы оживут.

Тоска пустая,
Неизъяснимая тоска,
Корабль мотает,
А цель всё так же далека,
Мы с капитаном
Вовсю сражаемся в снежки,
Инфанта Анна
Сплетает яркие венки.

Тоска пустая,
Ты - высока, как облака,
Не перестанут
В тебе сочувствие искать..."

Ему нечасто удавалось петь так же просто, как дышат во сне на рассвете.
Свечи оплыли. Жемчужные четки плавно скользили меж пальцев... Флориан устало прикрыл веки. Улыбался отдаленным неясным мыслям.

Плыл через полночь город именем Вавилон, Аммон, Небесный хрупкий, как хрустальная туфелька, Иерусалим. Принц останется безбрачным. Никому туфелька не придется впору. Тыква останется на огороде, мыши в норе, а лошади в конюшне.

Флориан Грин провел ладонью по щеке - еще не исчезла ямочка у рта от гаснущей полуулыбки.

Он поднялся, и с легким полупоклоном приблизился к Инквизитору.

- Возможно, это мои последние слова, господин Великий Инквизитор. Я знаю, что творю и говорю.

Совершенно без позы, без униженности он встал на одно колено у подлокотника кресла и сухими губами коснулся  холодного рубина в перстне Инквизитора, как некогда паломники целовали рыбацкий перстень Ватиканского Понтифика.

- Благословите, отче.

Со стороны это выглядело, как принесение вассальной клятвы, если бы кто-нибудь помнил, что это такое.

19

Это был не храм, всего лишь просторная комната с древним инструментом в центре, украшенная затейливыми образами ангелов. Это была не исповедь, всего лишь беседа двоих людей на пороге грядущей осенней ночи. Это была не молитва, всего лишь несколько песен, спетых от всего сердца.

Лоренцо благосклонно принял и слова, и песню и этот поцелуй. Ему не за что было гневаться на этого человека, искренне преклонившего колени. Тех, кто верно служит – не бьют. Мужчина поднял руку. Тяжело зашелестели края широкого парчового рукава, изукрашенного растительным узором, оплетающим кресты. Таинство.

Раз уж эта власть была дарована ему судьбой и Богом, он искренне благословил Флориана Грина, а после одним лишь движением, тыльной стороной ладони провел по округлой, бледной щеке музыканта, невольно стирая пудру, отдавая тому нечто большее, чем все формальности вместе взятые. Простой, искренний и лишенный каких-либо притязаний жест.

Чист. Все еще невинен. Стерилен. Почти что свят. Так и не обратившийся в камень, как бы того временами не желал, Лоренцо Сиена благодарил Флориана Грина за оказанную честь. Слышать, чувствовать и понимать.

У Флориана Грина были ясные, голубые глаза, золотые кудри, прекрасный голос и искренняя душа, каким-то непостижимым чудом сохранившаяся в этом безобразном вертепе. На каждом из них солнечный, кичащийся позолотой Аммон поставил свою пробу и свою печать. Не лица и не тела касался упрятанной в бархатную перчатку узкой рукой Великий инквизитор или просто человек Лоренцо Сиена, но сердца, трепетного и нежного, как у птицы. 
- Господь да пребудет с Вами, - сказал на выдохе и вновь сложил ладони, постепенно, медленно отпуская эту ночь, это тепло и Флориана Грина, песен которого хватит на то, чтобы спокойно заснуть и видеть тихие, золотые сны.

20

Флориана любезно проводил слуга. Всей процедуры "выпуска" , коридоры и кордоны, он не запомнил. Пришел в себя только когда за ним закрылись автоматические въездные ворота особняка, из которых еще пару часов назад он не надеялся выйти.

Автомобиль с шофером ждал на прежнем месте. Флориан предпочитал наземный транспорт - он боялся высоты.

Водитель открыл дверцу, впуская хозяина. Грин с маху плюхнулся на заднее плюшевое  сидение, уставился в потолок. И неожиданно с привизгом, взахлеб расхохотался до слез, до истерической икоты,  закрыв лицо руками. Его заметно трясло, все еще охая и фыркая, он нашарил флягу, вытряс остатки спиртного  в рот, швырнул фляжку на коврик, задрал ногу на ногу и раскинул руки по спинке сидения. Его отпустило окончательно. Он смеялся не над ситуацией, и не над собой. Так человек, за которым гналось во сне чудовище, нашел в себе силы обернуться и увидел вместо оскала - человеческое лицо. Он до сих пор не мог поверить в произошедшее.

- Домой? - деликатно спросил водитель.

- К чертовой. Матери. - сдавленно приказал  Флориан Грин. - В "Гавайскую розу".

Автомобиль резко взял с места, в открытое окно ворвался ветер, разметал волосы Флориана Грина. Городские огни слились в сплошную кричащую линию.

Флориана буквально распирало от радости. В  ту ночь он сделал в рестране такой счет, что присвистнул даже самый старый и бывалый официант.

Но и в машине на бешеной скорости и за столиком под оглушительный оркестр, Флориан Грин чувствовал на своей щеке, как печать - оттень, след прикосновения.
И улыбался.

- Я приду. Я не бросаю слов на ветер.

Как он вернулся домой - не помнил, все провалилось в мягкую черную вату сна.

Но к девяти он, накачанный таблетками, высвеженный под душем, приехал в Капеллу.

Хористы выпучились на него, как на ходячий труп. Лица вытянулись.  Обстановка в репетиционных была самая расслабленная. Кое-кто из особо рьяных уже праздновал "большие перемены". 

Флориан Грин с ядовитой нежностью  оглядел "паству" , покачался с носка на каблук и элегантно отставил трость.

- Ну, что мои маленькие друзья. Соскучились?  Начинаем через десять минут, без опозданий. И сегодня я всех задержу на два часа сверхурочно. В прошлый раз мы слишком рано закончили. Работаем, мальчики, работаем.

Он мельком глянул на себя в зеркало, поправил привычно прическу. и обернувшись, послал обомлевшим хористам и музыкантам воздушный поцелуй.

Двери зала  плавно закрылись за ним.

Отредактировано Флориан Грин (24-09-2009 15:59:18)