Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Тамбур-мажор

Сообщений 1 страница 20 из 63

1

История в 3-ёх эпизодах.

2

Эпизод 1

Спустив с дощатого сиденья худощавые загорелые, как у негра, ноги, Дэни смог достать подошвами стоптанных кед до комковатой земли, густо покрытой запылившейся сухой травой. Он решительно оттолкнулся. Качели скрипнули, и Дэни полетел вперёд, щедро обдуваемый встречным порывом нагретого за день воздуха. Мальчишка с упорством принялся раскачиваться всё сильнее и сильнее, помогая себе напряжением гибкого, словно каучуковая лента, тела. Он стал падать вверх и вниз со свистом в ушах, то окунаясь в раскрытые ладони потемневшего неба с песочными крупицами первых звёзд, то стремительно срываясь с высоты, так что сердце в испуге подпрыгивало к горлу. Разгоревшиеся азартом угольки глаз сверкали из-под взлохмаченных, высветленных солнцем прядей. Проржавевшие от обильных летних дождей петли тонко всхрипывали, и звук разносился далеко за пределы пустого обширного двора.
Субботний вечер выдался жарким. Несмотря на слабый ветер, непрерывно шептавшийся с листвой на фоне неумолчного жужжания насекомых, футболка прилипла к спине и груди мальчика от пота, проступившего серыми пятнами на светлой ткани. Но Дэни ничего не замечал, готовый с единственно детям присущей безмятежностью наслаждаться однообразием затеянной игры, пока удовольствие от неё не иссякнет до тошноты.
Дэни был один в целом мире, и целый мир качался для Дэни.
Счастливее, чем сейчас, мальчишка чувствовал себя только с отцом, хотя пытался не признаваться себе в глубоком чувстве безоговорочного восхищения, - ведь он уже не ребёнок. По воскресеньям с раннего утра они каждую неделю посещали церковь, а потом весь день проводили вместе. Что могло быть лучше! В остальное время отец работал, и хотя он почти не выходил из дома, от завтрака до обеда и от обеда до ужина они не виделись.
Отец закрывался в мастерской, опасаясь, что любопытный Дэниел сунется в какой-нибудь механизм и отрежет себе руку. Так он говорил. Дэни абсолютно не боялся громоздких промасленных металлических конструкций и поглядывал на них с озлобленной ревностью от того, что им доставалось больше внимания, но ослушаться отца и проникнуть в мастерскую без его ведома не смел.
Дэни был слишком замкнутым и упрямым, не удостаивал знакомством ребят с улицы или из школы, а те, в свою очередь, не упускали случая подразнить сына Мэлоуна, оскорблённые заносчивым отказом по-братски принять их общество. Они обзывали мать Дэниела потаскушкой, сбежавшей с заблудшими циркачами. Он знал, что они всё врут, потому что хотят позлить его. Несмотря на кажущуюся робость, в редкие моменты Дэни, бывало, приходил в такую ярость от несправедливых обвинений, что готов был проломить голову любому подвернувшемуся под руку.
Но из-за всего этого в свободное время мальчишке приходилось сутки напролёт развлекать себя самого в одиночестве. Дэни не любил летние каникулы.

3

Шум птичьих крыльев и каркающий смех уродливого человечка. Он счищает кровавые ободки со своей новой трости и насаживает на набалдашник птичью голову. Марш, марш, марш. Маленькие пальчики с потемневшими ногтями ощупывают птичьи глаза под пленкой век и с детской непосредственностью вдавливают студенистые кругляшки подушечками пальцев. Марш, марш, марш. Тамбур-мажор вытирает пальчики о свои панталоны и оборачивается к своей армии теней. Безумная улыбка рассеченная алым. Веки прозрачные, словно птичьи, удлиненный ноготь в такт постукивает по набалдашнику трости. Марш, марш, марш. И крошечное чудовище соскальзывает со ступеней, чтобы оказаться на крошечной площадке, и под скрежет несмазанных петель пестрых качелей карлик делает шажочек.
Откуда этот запах холодного стекла и шорох песка под комичными туфлями? Тамбур–мажор смотрит злыми глазами на сияющую белизну летнего города и заразительно хохочет. От его смеха мороз по коже и его маленький парад в ужасе мнется за стеклянным пологом. И сквозь мутную влагу их лица похожи на вытянутые овечьи морды с длинными волокнами выдранных языков. Карлик доволен картинкой и ногтем вычерчивает на лбу овцы мишень, прицеливается и нажимает невидимый курок. Овечий череп разлетается липкими хлопьями, и жирные разводы пачкают сочные картинки знойного дня. Невзрачный полог скверны и грязи, от которого не укрыться даже солнечному лучу. Тамбур–мажор торжествует, и, словно клоун на арене с достоинством вышагивает по серому песку между серых перекладин качелей. Мыски его туфель испачканы гнилью, ведь ему нравится дурачиться и взрывать песок при каждом шаге, так сильно, что от пыли чихают и кашляют пролетающие души. Мертвенная бледность вытянувшихся овечьих черепов и на их фоне, румяные, словно наливные яблочки, щеки карлика. Под цвет сочных плодов и напомаженные губы, словно блядская улыбка публичной девки, почмокивающей, когда она берет в рот член сифилитика. Через несколько дней ее нос пожрут черви. Через несколько месяцев черви пожрут ее плоть. И только алеющие бесстыдством губы сохранят свою свежесть на черно – белых снимках. Карлик вытанцовывает под палящим солнцем, похожим на серые кишки дохлой рыбы. Ему нравится качелька и мальчик с загорелыми ногами и его черные, злые глазки, которые похожи на глазки дикого зверя. Тусклый день. Тусклый. Марш, марш, марш и пестрый уродливый тамбур-мажор задел плечом голые коленки ребенка. Крыса могла бы искусать его, а карлик только хотел попрыгать на коленях.
Марш, марш, марш... Слышишь… Я твой, маленький сыночек…Я твой, маленькая доченька…Мои маленькие пальчики с мертвенным остервенением погружаются в твою гнилую душу…Наливные яблочки…Марш, марш, марш…
Карлик дернув за руку свою армию овцеголовых, подбоченившись проходит мимо крошечной язвы на ступне, ему нравится, что над городом стоит смог чумы. Пронзительный взгляд черных глаз, взгляда пробирающего до костей и кажущегося взглядом Василиска. Стекающий зрачок по набалдашнику из головы птицы смотрит на ребенка без осуждения. Губы тамбур-мажора кривятся в дикой усмешке, язык гибкой змеей слизывает капли с кривой дуги, и уродец всплескивает маленькими ладошками, пытаясь прикрыть рассеченные углы рта, из которых хвостами спускаются черные цветы. Сердитый окрик. Удар. Хруст сломанной кости, и карлик растворяется от ударившего луча солнца, словно прозрачную оболочку разрезали тупым предметом. Вдали хохот, и лопающаяся слизь позволяет проступить ярким краскам, немного приглушенным из-за зноя, но с одуряющим запахом жасмина и плесканием крыльев пролетающих высоко в небе птиц...

4

Ветер принёс запах. Однажды Дэни уже приходилось наталкиваться на него. Прошлым летом на заднем дворе Кейнов он нашёл в канаве дохлую псину, в сгнившем животе которой кишел клубок толстых и жирных червей. Оскаленная раззявленная морда с остатками клочковатой бурой шерсти усохла, и выставленные наружу клыки поблескивали под палящими лучами солнца праздничным белым ожерельем. Мёртвая собака издевательски ухмылялась, вскармливая последний выводок жадных детёнышей.
Вонь резала до слёз в глазах. Враз накатило одуряющее оцепенение, мальчика страшно замутило. Он сорвался и побежал прочь, задыхаясь, спотыкаясь, костенея внутри от дикого ужаса, вот сейчас – сейчас! – полуразложившаяся тварь настигнет его, ухватит за голую лодыжку и тогда...
Дэни крепко вцепился скользкими от испарины ладонями в тёплые металлические прутья. Он опустил голову, напряжённо всматриваясь в грязно-голубые полосы на кедах и пытаясь побороть приступ тошноты. Полоски поблекли. Дэни вздрогнул всем телом, от слабости чуть не упав с качели. Ржавый медлительный скрип доносился до него, как будто из-за стены… Скрежет, похожий на смех. А потом звук исчез совершенно. Стало тихо. Широко распахнувшимися глазами Дэниел посмотрел перед собой. Ему хотелось спуститься на землю и бежать к отцу, громко звать единственного человека, который мог защитить от любой опасности на свете, но вопль Дэни застрял в горле. От беспомощности и растерянности у него закружилась голова.
По дорожке, отделявшей террасу дома от неухоженного газона, где в тени вязов отец поставил качели, скакал маленький человечек в причудливом наряде. Дэни узнал красный мундир и серебряные аксельбанты тамбур-мажора. На высоком кивере воинственно покачивался пёстрый султан.
Человечек походил на марионетку, которую кукловод дёргал за ниточки, заставляя (Шагом! Шагом! Шагом!) идти по прямой или волчком вертеться на месте. Фигурка нелепо подёргивала руками и выглядела бы смешной, если бы всё вокруг не стало вдруг таким непривычным, чужим и пугающим, словно в кошмарном сне.
Сначала странный человечек, размахивая длинной палкой, кривлялся недалеко от дома, а потом неожиданно повернулся и метнулся в сторону Дэни.
Страх прорвался наружу, и он взвизгнул, инстинктивно подаваясь назад… Прямо над головой что-то оглушительно лопнуло, будто разорвался воздушный шар. Дэни на миг оглох и ослеп, будучи не в силах даже бояться. Когда слух и зрение вернулись к нему, Дэниел понял, что несётся что есть мочи к дому и кричит, не переставая.
Что он увидел в последний момент, когда карлик налетел на него, сталкивая с качели на землю? Что же он увидел? Правда ли это было лицо, расщепленное, словно дерево в грозу, смеющееся лицо, забрызганное красными пятнами, лицо с чёрными пятнами распахнутых глаз, в которых читалось бесконечное изумление? Правда ли это было лицо его отца, искривлённое судорогой чудовищной боли и отвращения? Правда ли? Правда?
Дэни споткнулся о ступень террасы и упал, ударившись так сильно, что потерял сознание.

5

- Дэни… - большая, как лопата, ладонь легла на грудь мальчика и нежно провела по соскам и по часовой стрелке к аккуратному пупку и плоскому, гладкому, как чистый лист бумаги, прессу, и так несколько раз, чтобы прикосновения ощутимо щекотали мягкую кожу сына, - сын, это уже чересчур...
Сухие губы прижались к тонкой ключицы и язык мистера Мэлоуна привычным движением опустился от влажной от пота выпирающей косточки к розовому бугорку соска, ладони беззастенчиво ощупывали сына, чтобы удостовериться, что кости целы, а ссадины на коленях заживут, если помазать их маслом подорожника. Главное, что не сломал нос и не выбил зубы. Мистер Мэлоун, или как его называли в округе просто "Лео", был очень заботливым отцом и после того, как остался с сыном один, перерыл все справочники о здоровье подростков. Вечерами, сидя перед телевизором, изучал рецепты и запоминал название мазей, чтобы сунуть сыну перед сном. Лео считал, что тело - это Храм и красивая оболочка скорее будет способствовать праведному состоянию души. Пока мистер Мэлоун жил с женой, он тщательно игнорировал воскресные службы, но после того, как эта сука сбежала с водителем-дальнобойщиком, Лео решил обратиться к религии. Ему нравилось читать Библию, и хотя строчки не хотели складываться в осмысленный текст, все же дорогая, инкрустированная обложка книги вызывала у мужчины благоговение. Отец наказывал сына не за плохие отметки, а за то, что тот разбирался в Святом писании не лучше его - Лео.
- Старичок, кончай валяться, ты же не девчонка, - плохо скрываемое раздражение, тщательно скрывающее испуг за сына. И черт его дернул так бежать по ступеням. Ласкающие руки почти невесомо прошлись по голым коленкам Дэни, потемневшие от работы с маслом и механизмами пальцы медленными дождевыми червями забрались чуть дальше, под ткань, чтобы погладить сорванца между ног. Дыхание у мужчины сбилось, и он резко убрал руку, чтобы не поцарапать перстнем-печаткой его между ног. Лео не был грузным, просто кряжистым и с прекрасно развитой мускулатурой, и теперь в приступах ярости или желания он боялся, что причинит своему мальчику боль. Ходить в застегнутой наглухо рубашке летом было бы подозрительно, а короткие шорты могли ли скрывать синяки и ссадины на ногах мальчишки, если бы мужчина не научился сдерживать свою ярость. Лео научился управлять ею и направлять в нужное русло. На губах мистера Мэлоуна появилась плотоядная улыбка, и он, подхватив сына на руки, перенес его в свою комнату и уложил на постель. Сходил за оставленным в кухне льдом, прихватил нашатырный спирт, мокрое полотенце, бутылку виски и два стакана. Виски – панацея от всего и ребенку не грех будет плеснуть, когда очнется. С легким звяканьем поставил бутылку на прикроватный столик и подмигнул портрету «Мисс Июль», что висел напротив. Придирчиво осмотрел полуобнаженного мальчишку и удовлетворенно хмыкнул, щеря белоснежные зубы. Серые глаза блеснули, словно стал таять айсберг, и теперь за наглухо занавешенными шторами в спальне можно было...
- Дэни…сынок, - отец ласково обнял мальчика, и с жадностью поцеловал в бьющуюся жилку на шее, ладони шарящие по беззащитному телу, гладили бусинки сосков и живот, и теперь можно было спокойно запустить пальцы в шорты и пощекотать бархатистую кожицу члена, - приходи в себя…
Двусмысленность, которая привела мистера Мэлоуна в приподнятое настроение, и он, продолжая играть с сыном, думал, что если мальчишка не придет в себя, то придется вызвать скорую, и это будет означать, что ночью его постель будет пуста.

6

В голове кто-то щёлкал выключателем. Свет включался - всё становилось белым, потом опять гас - всё погружалось в темноту. Издалека доносился шорох бесчисленных крыльев, птичьи крики, клёкот, будто в небе носилась стая оголтелых ворон, устроившая нешуточную драку за голову селёдки.
Видения постепенно отодвигались, уступая место тяжёлому, скользящему бархатному жару, разлившемуся по телу, и болезненному жжению в обеих коленках. Дэни услышал знакомый зовущий голос, но слов не разобрал. Успокоенный, он отдался заботливой силе, подхватившей и бережно перенёсшей его в прохладу дома. Вскоре мальчик ощутил под собой что-то мягкое, он оказался на постели или диване.
Дэни открыл глаза и увидел рядом с собой отца. Живого и невредимого. Мальчик обрадовано улыбнулся. На него устремился тот особенный пристальный взгляд, какой Дэни иногда ловил на себе у взрослых мужчин с таким же, как у его отца, узким ртом, красивую сочную линию которого подчёркивала жёсткая складка у губ. Мальчику нравилось прикасаться ладонью к губам отца. Когда он видел, что тому тоже нравится, Дэни рдел от удовольствия, и внутри его всего распирало от радости. От вспыхивающих ласковых маячков в глазах становилось жарко. Дэни стыдился, в душе находя неправильным то, что подобное внимание ему необыкновенно льстит.
Когда же отец просил или заставлял его делать разные вещи, мальчик становился пунцовым, у него порой даже шея краснела, на что Дэни в тайне злился, надеясь подавить застенчивость, потому что она расстраивала отца. Он ничем не хотел его разочаровывать, не мог себе такого позволить и с отчаянной решимостью наперекор страху выполнял всё, о чём просили.
Дэни любил переодеваться в подаренную отцом девчачью одежду (накрахмаленные платья, девичьи гольфы, трусики), потому что тогда тот рассказывал ему что-нибудь о матери. «Не смей плакать, - наставительно говорил отец, - так надо. Это наш с тобой секрет, да, Дэни?..» Мальчик не понимал, почему так, но раз никто, кроме отца, не видел его в платьях, можно было не беспокоиться, и он постепенно перестал. В иных случаях мать не упоминалась в разговорах и вовсе. Так удалось узнать, что она уехала (нет, не бросила его). Просто уехала очень-очень далеко и не может вернуться.
Не отводя взгляда от лица склонившегося отца, Дэни извернулся, чувствуя, как тот гладит его. Собранные в густой хвост светлые волосы пахли машинным маслом и железом. Дэни нравился этот запах. Когда повязка не сдерживала пряди и те свободно рассыпались по широким плечам отца, он нисколько не становился похожим на женщину. Он напоминал героя с цветной картинки в учебнике истории, под которой было подписано «Атлант». Однажды к ним в город приезжал зоопарк на колёсах. Тогда Дэни впервые увидел настоящего волка, и он с гордостью подумал про себя, что у его отца такие же красивые зубы, как у сидевшего в клетке зверя, такие же хищные серые глаза, от взгляда которых некуда было деться. Дэни потянуло к прутьям, но отец успел заметить движение и рывком оттащил его, дав подзатыльник. Ладони у отца были тяжёлые, но когда они обнимали его, мальчик дрожал от сладости и цепенел. Дэни дёрнулся, охнул и в первое мгновение инстинктивно подался прочь от горячих пальцев, забравшихся в шорты.
Повернувшись, он уставился на простыни. Белые, такие белые простыни, как лицо тамбур-мажора. Дэни всхлипнул и тут же сжал зубы, чуть не зарычав от досады, как злобный волчонок, в этот момент став особенно похожим на ласкавшего его мужчину. Он не любил проявлять слабости, он не девчонка! Но плотно стиснутые губы задрожали, норовя расползтись. Дэни хотелось плакать навзрыд.
Мальчик сжался в комочек и крепко прильнул к отцу, обвив его шею руками. Ему ещё слышались скрипучие отголоски смеха в голове и хлопанье невидимых крыльев. Кроме отца его всё пугало.
- Прости, я упал, - шёпотом произнёс Дэни и снова всхлипнул. А про себя подумал: «Я буду таким же сильным, как ты, отец…» Слёзы потекли по его щекам. Он не хотел, чтобы отец их видел, и спрятал лицо у того на груди.

7

Прижав к себе теплое тельце сына, мужчина замер, потому что единственное, что его могло смутить, - это слезы. А они капали, словно теплая смола, и щекотали через промокшую ткань. Лео любил сына. Дэни заменил ему жену и любовницу, а еще так и не родившуюся дочурку, которую Мэлоун с нетерпением ждал, когда его жена, наконец, забеременела второй раз и доктор подтвердил, что родится девочка. Но малышка не родилась. Не родилась по вине этой гулящей суки, и Лео стиснул челюсти так, что заскрипели зубы:
- Не про тебя, маленький плакса, - добродушная улыбка, и мужчина приподнял пальцами за подбородок заплаканное лицо мальчика, - совсем стыд потерял, что же ты… давай-ка я сотру… вот... и так..
И Лео с совершенно не вяжущейся с его могучим телосложением бережностью стер со щек своего мальчика слезинки, и вмиг залюбовался им. Голубоглазый. С пушистыми черными ресницами (девчачьми, как любил нежно подразнить своего мальчика отец). Породистым лицом маленького барчука. Пухлыми чувственными губами. Светлыми русыми прядями, которые Лео не позволял слишком состригать, ведь ему нравилось делать Дэни прически. Косметичка, что валялась на столике в комнате сына, была набита всяческими шпильками, невидимками, заколками и, главное, косметикой. Лео сам учил мальчика наносить губную помаду и пользоваться тушью, пудриться и красить ногти. Пальцы у ребенка были в заусеницах, но такими красивыми, что мужчина с удовольствием заботился о руках сына, особенно ему нравилось, как Дэни с накрашенными ноготками умело ласкает его член. В такие минуты Лео представлял, что его ласкает маленькая девочка и, глядя на пальчики, возбуждался сильнее, и снова, и снова заставлял Дэни красить ногти.
Не обращая внимания на то, что рука может пахнуть, отец провел по опухшим от слез губам сына и двумя пальцами потрепал по щеке, чуть стиснув ее:
- От кого ты бежал, глупышка? – он улыбался и значит не собирался наказывать сына, пусть расскажет отчего у него битые колени и такой испуганный вид. На памяти Лео, его мальчик вообще не плакал, или плакал, но как-то незаметно, хотя в душе Мэлоун–старший был убежден, что сын его может разреветься, как маленький, но его сдержанность немного льстила самолюбию отца, потому что ему удалось воспитать настоящего мужчину. Тягу же свою наряжать Дэни в девчачье Лео оправдывал тем, что мальчишка был очарователен в маленьких кружевных трусиках и прозрачном лифчике, который не скрывал нежно-розовые соски, и так приятно было трахать его, вжав лицом в подушку, и скорее всего слезы просто капали на белоснежное белье, как пот и сперма, а иногда и кровь.
Отчего ангелы на церковных иконах не так совершенны, как его любимый мальчик? Разве это грех любить своего сына? Бесконечный разговор, который Лео вел сам с собой за стаканом виски, хмурился, даже пробовал читать «Библию», но перед глазами все плыло, и он не мог сосредоточиться, потому что видел перед собой стоящего на коленях Дэни. Дэни, который так старательно умел сосать член, что у Лео вставало от одной только мысли об этом. Дэни, чьи упругие ягодицы так приятно было припечатывать сильной рукой…
Хотя иногда Лео впадал в крайности, напивался до чертей, громил все, что под руку попадется, изрыгал проклятия и врывался в комнату сына, чтобы, обливаясь потом от выпитого, целовать его горькими губами, обещать новый велосипед, и между делом спускать на него снова и снова, пока он не становился снаружи и изнутри буквально облит семенем.
Слушая сына, притянул его к себе, и, уложив его между своих разведенных коленей, грузно уперся лопатками в мягкие подушки. Теперь он чувствовал, как на его груди испуганной птицей колотится сердечко сына, и, поглаживая его ягодицы сквозь шорты, с нежной алчностью рассматривал красивое личико Дэни.

8

Отец не ругал его, и Дэни не пытался остановить хлынувших слёз, он глотал солёные капли, влажные губы тряслись, касаясь пропахшей потом рубашки. Поток иссяк также внезапно, как и полился, оставляя по себе в душе чувство глухого невнятного отчаяния. Мальчик успокаивался, время от времени мелко сотрясаясь в объятьях. Он старался подавить икоту. Последовало несколько глубоких, до боли, судорожных вздохов. Ужас уступал место обыденному опасению быть наказанным, тревога вцепилась в сочный тугой мячик шального сердечка и приказала Дэниелу вести себя, как взрослому мужчине. Тогда отец не рассердится на него и не даст в обиду, не отдаст никому, никогда, и они всегда будут вместе, - Дэни и эти заботливые широкие, как светлый мир, ладони с грубыми жёсткими подушечками, которые царапали загорелую кожу на спине. Мальчик и забыл о том, что на нём была футболка.
Он послушался давлению отцовской руки. У Дэни испуганное выражение. Лицо покраснело и припухло, распахнувшиеся глаза на мокром месте. Мальчик осторожно шмыгнул носом, не высвобождаясь из крепкого захвата. Что он мог рассказать отцу? Тень паники промелькнула во взгляде при одном только воспоминании о раскроенном надвое черепе, хлещущей из разлома крови, сверкающих осколках костей и диковато-полоумной усмешке празднично разряженного карлика... Нет, он ни о чём не станет рассказывать! Дэни смешался, понимая, что не знает такой лжи, которая обманет отца.
Обмануть отца?
Дэни затрепетал, когда тот стёр слёзы. Неловкая улыбка от щиплющего жжения - пальцы прихватили щёку и слабо потянули её, заставляя отклониться следом.
- Я… - нерешительно начал мальчик, но тут отец повлёк его на себя. Дэни будто что-то мягко ударило по затылку. Боль ошпарила, словно ведро кипятка, и мальчик слабо вскрикнул. Всего кинуло в жар, в глазах потемнело, взгляд стал бессмысленным. Дэни обмяк, ошеломлённый пульсирующим давлением внутри пылающей головы. Он довольно скоро пришёл в себя, окружающее прояснилось. Падая, мальчишка ударился до того, что отключился, но, по всей видимости, до сих пор находился в состоянии потрясения.
Сбивчиво, медленно и неуверенно Дэни заговорил, совершенно забыв, что планировал соврать. Ладони на шортах, сдержанно тискавшие ягодицы сквозь ткань, как два крепких яблочка, отвлекали, принуждая делать большие паузы и собираться с мыслями заново. Чистосердечно было рассказано о мерзком запахе, серых полосках на кедах, пляшущем уродце, на котором оказался точно такой же костюм, какой мальчик видел в цирке у тамбур-мажора. Ещё Дэни упомянул о том, что ему казалось, будто он кричит. Горло всё ещё саднило. Неужели отец действительно ничего не слышал?
Единственное, о чём не было упомянуто, - о разбитом лице отца в окружении взлохмаченных рыжих вихров, маске предсмертного ужаса, изумления и страдания. Повергшее в шок странным образом ускользнуло из памяти взволнованного Дэниела после вспышки острой боли в голове.

9

Однажды давно Лео впервые поцеловал своего сынишку так, что поцелуй оказался совсем не отцовским, и язык взрослого мужчина с упоением разомкнул податливые детские губы и вошел в теплый рот, как нож в топленое масло. Неумелая, теплая ласка в ответ, и стальные глаза сверкнули удовольствием. Мальчик никогда не сопротивлялся, да и были ли у него силы, если его отец мог кулаком вогнать гвоздь в дощатую стенку или сломать ребром ладони крепкую лавку? Сопротивление – это для слабых, правда, Дэни? Он всегда так спрашивал, подходя к нему и протягивая платье, чтобы мальчик переоделся, или расстегивая ремень, чтобы получить удовольствие, или с хищной усмешкой любуясь, как сын раздевается…
Опухшие от слез нос, и пылающие щеки, а губы почти кроваво–красные, и еще всего колотит, словно увидел черта. Беспокойство в глазах Лео, и он, оставив ягодицы сына, стал ощупывать ему голову, зарываясь пальцами в пушистые, мягкие пряди:
- Больно? – и пальцы чуть надавливают на затылок, сдавливают голову у висков, словно намереваясь расколоть, как хрупкую скорлупку молодого ореха, - а тут?
Мистер Мэлоун слушает сбивчивый рассказ сына, и ему кажется, что Дэни слишком много читает книг и качается на качелях, все история напоминает какие–то уродливые комиксы, которые на сдачу продают в лавке у Бобби. Купил бутылку, и на тебе, вместо мелочи суют разноцветные тонкие книжицы:
- Или ты снова хороводишься с Биглзом? – Лео нахмурился и неодобрительно посмотрел в заплаканные глаза ребенка, - говорил тебе - он псих, носится по городу, как бешеный пес, пристрелить, да патронов будет жалко… что за тамбур–мажор на моем дворе?
В джинсах уже было тесно, а ведь его мальчик даже и не был раздет толком, гримаса плотского голода слепилась из белозубой улыбки, смеющегося взгляда и вытянутых трубочкой губ, когда отец ласково поцеловал сына в припухший нос:
- Можем потом обойти весь двор, и развесить колокольчики, чтобы отпугивать всяких психопатов, пугающих моего мальчика, только сейчас разденься, Дэни.
Голос едва дрогнул, но губы улыбались:
- Посмотрю на тебя хорошенько, вдруг надо вызвать доктора, ты же знаешь, сынок, навернуться на камнях не очень приятно, но ты держишься молодцом…
Лео за волосы притянул к себе голову Дэни и со звериной страстью провел по его губам языком, слизывая солоноватый привкус слез, смешавшийся с вкусом слюны. Чуть глубже языком развел губы сына, и, даже не думая об отказе, принялся настойчиво поддразнивать внутреннюю их поверхности, собирая, словно желая избавиться от жажды, его влажную нежность. Мэлоун–старший терзал лаской своего Дэни с мягкостью, но властно и почти без остановки, прерываясь лишь на то, чтобы сын не задохнулся от слюны, которую отец щедро сцеживал ему в рот. Внутри словно перерезали какой–то канат, и теперь Лео с абсолютной ясностью понимал, что отпустит ребенка только после того, как напружинивающееся тело получит заслуженную разрядку.

10

- Нет… Нет…
Дэни тихо отвечал на вопросы. Он не шевелился и пытался вникать, но на просьбу отозвался заторможенным кивком. Когда отец потянул его к себе, мальчик склонился, опираясь локтями на грудь, и покорно отдался поцелую. Он поступил бы точно также, если бы отец попросил, чтобы Дэни лёг на газон и подставил свою тонкую фигурку массивной зелёной газонокосилке «Грэкхам», которая пылилась за ненадобностью в забитом хламом гараже.
Пылкость и усердие Дэни не слишком успешно противостояли многолетнему опыту взрослого мужчины, на которого женщины смотрели так, будто готовы были тут же, на улице, в магазине или где ещё задрать юбку и похотливо раскинуть перед ним ноги. В звериных повадках мистера Мэлоуна сквозила того рода властная насмешливая агрессия, которая заявляла о внутреннем чувстве несомненного превосходства и заставляла каждого, знающего его, недоумевать – чего не доставало этой взбалмошной девице Салли, сбежавшей с водителем грузовика? Ответы искали везде, и не в последнюю очередь в штанах мускулистого белозубого жеребца, но истинная разгадка с лицом заплаканного амура сейчас припала к его жадным губам, вздрагивая от лихорадочно колющего жара.
Раньше, чем следовало бы, в Дэни пробудился дух исследования на том поприще, которое, раз захватив, уже не отпускает и неотвратимо растлевает год от года, спуская всё глубже и глубже в клоаку иссушающего силы разума и чувственность плоти порока. Здесь, в спальной, на втором этаже дома, за плотными шторами, вне досягаемости зорких глаз сплетников и жгучих плетей лицемерной общественной морали, мальчик целовал мужчину, сын – отца, млея от горячности грубых порывистых ласк. Инстинкт был тем, что даровала им сама жизнь. Инстинкт обладания, инстинкт подавления. Инстинкт любви. Они нуждались друг в друге, и, не значит ли это, что имели больше правоты, чем священник, в гневе брызгающий слюной с амвона?
Дэни с огромным облегчением осознал, что всё позади. Успокаивали не столько слова отца, сколько уверенный тон низкого хрипловатого голоса. Длинный, настойчиво разжимающий губы язык казался его продолжением, таким же горьковатым и влажно-липким, словно вылизывающим между ног, как иногда делал отец. Дэни залился нестерпимым румянцем, он начал задыхаться. Маленький скользкий язычок устал от упорного состязания. Мальчик не мог также широко открыть рот, как отец, чтобы накрыть терзающие губы, посасывающие его собственные до того, что те покраснели, будто их вымазали ягодным соком.
Запротестовав, Дэни высвободился из мягких цепких лап. Когда он приподнялся, на шортах стал отчётливо виден обозначившийся бугорок. Растрепанный и ослабший от головокружения, мальчик сел на постель, похожий на взъерошенного выпавшего из гнезда птенца. Он вытянул ноги с разбитыми коленями, потёр ладонью ссадину, одновременно цепляя носком левой, а потом правой ноги задники кед. С тихим стуком обувь упала на пол. Дэни вытер нос, прежде чем обернуться к отцу. Он постарался не смотреть тому в лицо, сместив взгляд на ворот застиранной рубашки, когда настал черёд спустить измятые шорты. Против воли мальчика заколотила боязливая дрожь. Не от того, что он стеснялся – кого, отца? – а от того, что остро ощутил, предчувствуя, как в любое мгновение тот может сорваться, ударить, избить своим тяжёлым ремнём… А потом на несколько дней или даже целую неделю будет запрещено выходить из душной комнаты, пока Дэни не сможет опять нормально двигаться, не кривясь и не подскакивая от боли...
Одежда комком брошена на чистую простынь. Бледно-бронзовый загар с золотистым пушком невидимых волос не покрывал гибкое худое тело лишь там, где были шорты. В паху кожа белая, как чаячье крыло. Дэни подогнул под себя ноги и сел, немного поморщившись от боли в стиснутых коленках. В ожидании он уставился на руку отца и усилием воли принуждал себя не переводить взгляд на свой полувозбуждённый член.

11

Иногда Лео всерьез интересовало, а осознает ли Дэни, как в своей невинной распущенности бросает вызов не какому–то там смешному обществу (кому интересно мнение общества, скажите, пожалуйста), а собственному отцу, который, забывая о мокрых влагалищах, хотел своего сына до дрожи. Хрупкость мальчика, его смирение и чистый взгляд из-под челки. Сияющие глаза, когда его нежное тельце раскрывается грубой ласке. Готовность отдавать каждое мгновение, когда мужчина касался его, даже чтобы просто потрепать по плечу, все это поражало вульгарную фантазию мужчины, и порой на него нападало внезапное оцепенение, и ему казалось, что он грешит с каким–то маленьким богом. Часто такие мысли приходили в голову Лео, когда он оставлял растерзанного ребенка на постели и, всматриваясь в его посеревшее от боли личико, пытался постигнуть, почему из-под пелены ресниц ясно светятся синие-синие глаза. «Тебе понравилось, Дэни?» Он часто задавал этот не детский вопрос своему маленькому любимому. Своему мальчику. И, казалось, что мальчишка его возраста должен разрыдаться в ответ, искусать того, кто только что изнасиловал его, заявить в полицию или сбежать, но сын с мягкой покорностью принимал все непосильную ношу тяжелой любви отца и ни разу не сказал «нет». Дожидался ли Лео этих «нет»? Иногда он вытягивал из брюк ремень и порол сына так сильно, что тот не мог подняться с постели днями, но ни разу не было сказано тихое, но упрямое: «хватит». Без этого у Мэлоуна срывало крышу. Вот как сейчас, когда он, прищурившись, с одобрительным оскалом следил за тем, как Дэни раздевался перед ним. Тонкокостный, изящный, ни унции лишнего веса, и при этом его нельзя назвать тощим или неуклюжим, как мальчиков его возраста. Идеальная кожа, на которой так славно заживают рубцы и кровоподтеки. И кажется, мальчик скоро будет совсем взрослым: в паху обозначился едва заметный пушок волос. Лео чувствовал, как бурно развивается организм сына, просто лаская его между ног и замечая, как под подушечками пальцев изнутри кожа отдается нежным покалыванием:
- И, как всегда, отсел от меня, - хриплый смешок, и потемневшие глаза застыли на обнаженной фигурке, - плохой мальчик, папа накажет тебя, если еще раз не сразу ляжешь перед папой, когда он хочет помочь.
Лео с плавностью охотящегося хищника приподнялся и, кажется, даже не приложил никаких усилий, но рывок за руку был такой силы, что Дэни рухнул на постель лицом. Крепкая хватка за загривок, и горячие ладони стали оглаживать ребенка от торчащих косточек лопаток. Рубчики позвонков под пальцами, как спинка куренка. Трепещущее тельце так напряглось, что отец недовольно шлепнул ребенка по выставленным ягодицам:
- Еще не хватало, чтобы ты боялся меня..
Руки накрыли два упругих полукружья, и мужчина нагнулся к ним, втягивая носом запах своего мальчика. Свежий-свежий мускат в сливках, да, так пах Дэни. А если принюхаться к его волосам, то запах будет сладко–карамельным, но если добавить немного слюны и крови, то зверя просто не оттянуть. Мэлоун мягко поцеловал сына в копчик и провел языком между его ягодиц, чуть-чуть раздвигая половинки языком и почти касаясь нежной кожицы ануса, ладони между тем ощупали кости ног, поясницу, бедра. Если ничего не болит, значит, повреждений нет:
- Переворачивайся.
Глуховатый, приказной тон, и цепкий взгляд на дрожащего ребенка. Взгляд безжалостный от того, что Лео понимал, что он так беспомощен от своей необузданной любви, что скорее убьет своего сына, чем отпустит от себя…

12

Быстрый пугливый взгляд в лицо отца, точнее в край его острого подбородка, выше которого Дэни не посмел посмотреть, и в ответ – полное растерянности молчание. Мальчик сосредоточенно сопел, украдкой вычищая пальцем набившуюся в царапину грязь. Гортанный смешок заставил его съёжиться и сидеть не дыша, с провинившимся выражением. Голос отца ласково журил сорванца за наивные хитрости и уловки, но под кажущимся спокойствием затаилась звенящая напряжённость, будто скрытая под хрупким соломенным настилом глубокая тёмная яма, набитая острыми кольями. Ради чего оправдываться и ещё больше раздражать трусливыми плаксивыми жалобами? Отец этого не терпел. Что бы Дэни ни делал, при желании, повод недовольству находился моментально.
И вместе с тем, он не отдавал себе отчёта в том, как всякий раз с души сваливалась тяжесть, если мучительное промедление разрешалось взрывом бешенства. В противном случае мальчик так переживал, что был не в состоянии отвлечься на жаркие ласки. В конце концов, Дэни деревенел от малейшего прикосновения. Отец научил его ждать и, более того, желать над собой похотливого мужского насилия, неизбежной пронзительной боли.
Дэни не успел ни отпрянуть, ни защититься, настолько привыкнув к внезапным перепадам настроений, что мир просто кувыркнулся вокруг него, словно мальчик вновь взмыл на качелях, пролетел вперёд и вниз, головой туда, где недавно была спина Мэлоуна-старшего. Дэни попробовал приподняться, но жёсткие пальцы тут же с силой вдавились в затылок, заставив распластаться ничком по огромной отцовской постели. В мозг стальными клыками вонзилась режущая агония. Губы и нос вжались в бельё, хранящее терпко пахнущее тепло мужского тела, и потому отчаянный возглас заглох в подушке. Отец ощупывал голую спину, не давая полуобморочному, дрожащему от грызущей муки мальчишке не то, что вырваться, даже пошевелиться. Падая на террасе, Дэни ударился не затылком и не виском, под верхней кромкой густой чёлки, чуть справа, кожа припухала и наливалась краснотой.
Сочный шлепок не умерил беспокойной возни, вспотев от усилий, ребёнок затих, только когда обе ладони отца очутились на ягодицах. Заполучив относительную свободу, Дэни стал судорожно глотать воздух ртом, его плечи тряслись. Мальчик подтянул к груди руки, в волнении сминая наволочку. Ласка отца не давала расслабиться, сквозь шум в ушах Дэниел различал, как жадно вбирает аромат склонившийся над ним зверь, и разве что слюна тягучими струями не стекала на округлые и упругие от постоянных «тренировок» половинки. Мальчик неприкрыто дрогнул от поцелуя, зажимаясь от того, как влажно и скользко прошёлся язык по атласной коже. Приоткрытые губы Дэни пересохли.
Второй раз сыну не пришлось напоминать об обязанности «ложиться перед папой», что значило – ложиться и раздвигать согнутые в коленях ноги, несмотря на стыд. Раздеться под строгим взглядом почти ничего не стоило, а распущенно раскрыться, зная, что потом последует, оказывалось чудовищно сложно. Простынь кусала вспотевшую спину, взлохмаченные волосы лезли в глаза. Дэни часто заморгал и отвёл их. Затравлено горящий взгляд, как магнитом, притянуло к тому месту на джинсах отца, где сквозь ткань, сильно давя изнутри, проступили внушающие трепет очертания члена и яиц. Дыхание втиснувшегося в подушки мальчика сбилось.

13

Он вскипел мгновенно, словно нарочитая зажатость стервеца задела самолюбие. А этого Мэлоун не мог потерпеть даже от собственного щенка. Пощечина была такой сильной, что Дэни отлетел в угол постели, Лео взглянул на свои пальцы на которых осталась влага. То ли слезы, то ли слюни:
- Сопливый щенок, - голос звенел от сдерживаемого бешенства, - изображаешь затравленную шлюху, словно я монстр. Отвечай, я монстр?
И дрожащие, словно в лихорадке, пальцы потянулись к ремню. Этот был черный, витой, кожаный, с огромной круглой пряжкой, на которой был изображен распластанный в прыжке леопард. Филигранно вылиты даже оскаленные клыки хищника. И теперь Лео, стиснув бляху в кулаке, намотал скрипящий знак своей власти на пальцы и дернул на себя сына. Бороться с отцом было бесполезно, и поэтому все заняло несколько мгновений, отец зажал голову ребенка локтем, притиснув его лицом в пропахшую потом подмышку, заставил поднять ягодицы и с остервенением хлестнул по упругим полукружьям ремнем:
- Как ты смеешь меня бояться, выродок?
Кожаная змея легла поперек, оставляя тут же вспухший рубец. Крестом – и появился рубец номер два. Между ягодиц, чтобы мальчик забился, за что получил ремнем сильнее и жестче. Лео знал толк в порке, и что бы Дэни не делал - старался извернуться или замирал, пытался уклониться или смирялся, всхлипывая от боли или переживая стоически - все это мужчину не интересовало. Он вымещал свое бешенство на выставленных, дергающихся от ударов ягодицах и никогда не прерывал порку, пока от усилившегося желания член едва не рвал трусы. Мужчину возбуждало насилие над собственным сыном, и ни одна даже самая искусная шлюха в городе не могла доставить ему столько сладострастного наслаждения, как покрывающийся рубцами от ремня зад ребенка.
- Проси прощения у папы за то, что ведешь себя, как дрянь...
Голос у Лео сел, словно он был с похмелья, язык похотливо облизывал внезапно пересохшие губы, а запашок влажного от истязания мальчика кружил голову. Но таковы были условия, и Дэни их знал, вначале пусть просит, а потом еще отец подумает, чем завершить этот маленький концертик. Сегодня мальчик вывел его своими капризами и страхами, от него разболелась голова, и лучшим средством была добрая, старая порка, и мужчина с мрачным блеском в темных от похоти глазах истязал ребенка ремнем. Ноздри у Мэлону трепетали, как у хищника, почувствовавшего добычу. Он знал, что полувозбужденный член сына уже выделяет первые капельки пахучей смазки. Папа не монстр. Папа знал своего сына как свои пять пальцев. Пять пальцев в кулаке, которым папа иногда трахал своего любимого мальчика.

14

Звонкая затрещина отшвырнула запуганного, раздвинувшего ноги ребёнка легче тряпичной куклы. От силы удара у Дэни носом брызнула тёплая кровь. Зачем? Зачем это всё? Таких вопросов он ещё не умел себе задавать. Даже когда отец, не понятно, за что рассвирепел и потащил Дэни на себя, чтобы стиснуть в крепкой, как клещи, ручище, и распороть ягодицы до крови, мальчик подчинился с чувством вины перед ним, будто и вправду допустил достойную наказания оплошность.
- Нет!.. Нет, не монстр, - затараторил Дэни из-под локтя, но было уже поздно. - Я не...
От первых же болезненных ударов, достаточных, чтобы сын начал вскрикивать и биться против собственной воли, извиваясь, суча ногами по простыни и сбивая её, широкие багровые рубцы расцветили идеальную золотисто-белую чистоту кожи. По выражению отца, на Дэни всё заживало «как на собаке», и это позволяло Мэлоуну-старшему возвращаться к излюбленному занятию вновь и вновь без опасения, что его пагубные пристрастия будут кем-то обнаружены. А что до самого Дэни, итак было ясно, что он не посмеет раскрыть рта, не пикнет и не побежит за помощью, даже если отец станет убивать его на глазах ошеломлённой людской толпы.
Не обида – ледяной страх опутал ребёнка своими липкими пальцами и заполз в душу. Но он не был сравним с тем, который Дэни испытал, пока играл на улице. Мальчишка метался, словно пойманный за шкирку зверёк, только труд его был совершенно напрасен, так могла дёргаться крыса в клетке, чьи стенки постепенно сходились ближе и ближе, пока не раздавливали несчастное существо в месиво внутренностей, костей и шерсти. Густой запах пота едва ли не разъедал Дэни крылья носа, дышать было абсолютно невозможно, и он глотал воздух ртом. Сквозь рыдания голос отца практически не различался, Дэни взмолился инстинктивно, выпрашивая прощения:
- Прости, от… ец! Прости! ПРОСТИ!!!
Детский голосок пронзительно подвывал, вплетаясь в свирепую одержимую отповедь рычания, нарушаемого визгами и шлепками ремня, не редко умело попадавшим между расставленных ног, так что боль оседала на ягодицах, промежности и внутренней стороне бёдер раскалённым пульсирующим клеймом. Отец метил своего мальчика, будто тупую скотину, выбредшую за пределы ограждения.
Мистер Мэлоун предпочёл бы сам живьём сорвать шкуру со своей овцы, чем отдать её на растерзание голодным собакам за барьером. Дэни это смутно осознавал. Однажды в магазине мистера и миссис Олдэй их старший сын так посмотрел на него, слащаво улыбнувшись из-за кассы, что отец Дэни помрачнел с лица. В течение нескольких следующих дней, казалось бы, ничего не происходило, а через неделю, когда пришла пора снова идти в магазин, у кассира оказалась перебинтована рука. Дэни он больше не улыбался, сосредоточенно выбивая чек здоровой рукой.

15

Ребенок рыдал и это выводило мужчину из себя:
- Закрой рот, - прошипел он сквозь зубы и со звериной силой стегнул мальчика ремнем по промежности, слушая с мрачным удовольствием, как влажно зачавкала кожа по выставленным чувственным покровам. Дэни был липким от пота, и между ног у него порядком текло, Лео провел грубыми пальцами по нежной кожице исполосованных ягодиц и, не позволяя мальчишке придти в себя, стал тискать его гениталии, добиваясь, чтобы полувозбужденный член встал, а мошонка налилась до упругой твердости. От этих прикосновений мужчина возбуждался сам и с тихим, утробным стоном одной рукой стал расстегивать брюки. Раздался характерный звук расходящейся молнии, шорох ткани. Через мгновений влажная вершина отцовского органа уже терлась о выпоротой зад сына. Слюдянистая смегма оставляла на раскаленных после ремня, дрожащих от всхлипываний Дэни бедрах мокрые разводы:
- Стой на коленях ровно... - для профилактики с силой вжал ребенка лицом в пропахшие потом простыни и отпустил, чтобы он не задохнулся от соплей и крови.
Сейчас Лео волновали только раздвинутые ноги любимого мальчика, и он словно пес терся своим сочащимся членом между ног ребенка, трепеща от пульсации, которая исходила от дрожащего от боли и слез Дэни. Пальцы прошлись между нежных, бархатных половинок и средний стал кружить вокруг сжимающегося ануса сына. Сморщенная кожица была сухой, несмотря на то, что промежность блестела от влаги. Лео знал, где взять смазку, он знал, что можно было бы сделать это в презервативе, можно было… Каких только способов он ни знал, чтобы Дэни кричал и извивался то от боли, то он удовольствия, но сейчас все церемонии мужчину порядком раздражали, тем более Дэниел сам заслужил такое наказание.
Отец развел ягодицы ребенка и смачно плюнул ему на рефлекторно стискивающееся колечко мышц, и помассировав указательным пальцем, размазывая теплую слюну, надавил сильнее, втискивая палец в узкое отверстие. Тяжелая волна возбуждения окатила низ живота, и по бедрам пошла конвульсивная дрожь. Одного быстрого рывка было бы довольно, чтобы насадить тельце ребенка на свой набухший кровью член, распять его, как изящную бабочку, окунуться в его маслянистые выделения и превратить его анус в растянутую, бесстыжую прореху, из которой потоком будет течь кровь, сперма и жидкий кал, но мужчина медлил. У него крутило низ живота уже от того, как сынишку трясло от проникновения пальцем. А что если двумя?
Один на фалангу, и с трудом погладить эластичные стеночки мышц, вторым надавливать снаружи, поглаживать, чтобы не зажимался и не пытался сдвинуть ножки. Сквозь резцы послышался глухой стон – это отец с тихим наслаждением вогнал два мокрых от слюны пальца в анус собственному ребенку и, подцепив его изнутри «крюком» из согнутых пальцев, притягивал к себе, и снова заставлял выталкивать руку:
- Ну, же… Дэни… Папа знает, что тебе нравится, когда папа так делает…
Слышно лишь тяжелое дыхание, влажные звуки толчков в задний проход пальцев и всхлипывание извивающегося мальчика:
- А вот так... – вкрадчивая глухота мягкого голоса. Баюкающая интонация, словно застывший взгляд льва, который желтыми глазищами высмотрел в траве нежного ягненка.

16

Последний, свистящий от силы удар, такой, что сердце обрывается в желудок, следующая за ним жгучая боль, раздирающая будто охваченный огнём зад, и отец оставляет ремень, чтобы протиснуть широкую ладонь к пылающим, липким и покрасневшим гениталиям мальчика. Захныкав, Дэни сдавил бёдра, но это не помогло ему избавиться от грубой ласки. Ребёнок всхлипывал, он крупно содрогался, тяжело повиснув на твёрдой, как бревно, мускулистой руке, и был не в состоянии что-либо поделать с собой.
Жёсткие пальцы мяли член и яйца, словно подтаявший кусок глины. Дэни сцепил зубы и заизвивался неистово – откуда только сила взялась в несчастном бесёнке? Он слабо застонал в унисон с отцом, только совсем не от наслаждения. Горячечный трепет сковал пах и промежность, боль обострила чувственность, но была слишком велика для ребёнка. Она захлёстывала до потемнения в глазах. Дэни плавал на грани обморока и едкой муки, пробуждаемый к кошмарной яви уколами мимолётно пронизывающего до мозга костей сладострастия.
Он, может, и хотел бы, но не умел ещё беззаветно отдаваться извращённому, грязному удовольствию, и потому, ощутив прикосновение внушительного отцовского органа к ягодицам, не стал тереться о него, раздвигая ноги и похотливо, по-кошачьи выгибаясь. Мальчик будто заледенел, с трудом держась на разъезжающихся, трясущихся от слабости коленях и локтях. Он не замечал крови, и лишь время от времени торопливо облизывал рассечённую пощёчиной губу. Отец продолжал методично двигаться, растирать пахучие мутные выделения тупой горячей головкой ствола, раздразнивая страх оцепеневшего Дэни. Мальчик уже не смел умолять остановиться, знал – хуже будет, надо перетерпеть.
От плевка ребёнок тихо ахнул. Звука он не услышал за шумом тяжёлого отцовского дыхания, но почувствовал, как метко попавшая влага растекается между пухлыми половинками, немилосердно щекоча нежнейшие розоватые покровы.
Папа знает. Да, да, да, папа всё знает. И вот сначала один, а потом два пальца пролезают внутрь. Дэни горит от стыда. Они скользят так, что хлёсткая судорога, как маслянистый раздевающий взгляд (Ну же, деточка, покажи папе свои трусики…), вдруг лижет раздвинутые полукружья, ласкает бёдра, принуждая конвульсивно дёрнуться. Как сладко… Как страшно и сладко. От волнения Дэни кусает губы, ошалевший котёнок всхлипывает со стоном, слёзы наворачиваются на голубых, как цветочки льна, глазах, капли повисают на длинных золотистых ресницах херувима… Зажимаясь, коченея от озноба, он припадает щекой к покрывалу с розовыми пятнами, просяще приподнимает бёдра и слабо покачивает ими в одном ритме с движением отцовской руки. Не осознавая, Дэни засовывает кончики пальцев в рот, облизывает их своим красным язычком, сосёт и покусывает жемчужинами крошечных резцов, заалев от жара. Он хочет до жути, чтобы отец не останавливался, втиснул в него свой большой влажный член и потёрся мошонкой, - хочет, забыв о том, что будет кричать и голос охрипнет от истошных воплей. Дэни напрягался, выталкивая из себя палец, а потом оба – это была такая «игра», отец снова вводил их мягко, как по маслу, и у Дэни сладко тянуло в животе, но он уже знал, что когда такое ощущаешь, проситься в туалет нельзя.
- Ммм… - мальчик дёрнулся, издав слабый возглас, но отец не дал соскочить с «крючка», и Дэни пришлось приподняться, так сильно давили внутри пальцы, направленные вверх. Маленькое развратное животное, он запылал, как обильно омоченный в керосине факел.

17

Лео лишь однажды коротко сказал сыну, что когда пальцы входят в анус, то кишечник непроизвольно готов опорожниться, и желание сходить в туалет почти непреодолимое, и если не подмываться, то можно перепачкаться собственным калом. Отец сам с удовольствием делал Дэни очищающую клизму, пристально наблюдая за тем, как ребенок сносит унизительную процедуру. Чаще же мужчина предпочитал не возиться, потому что своего мальчика любил заполучать целиком и полностью, и все его испражнения - лакомое блюдо для любящего отца. Он приучал и ребенка не брезговать ничем из того, что могло выделяться во время соития, и если мальчика и тошнило, то все это устранялось зверским наказанием, чтобы в следующий раз карминовые губки сами собой приоткрывались, чтобы облизать с пальцев отца сперму, смешанную с кровью и калом. Поэтому сладковатый запах, растекающийся от пальцев, кружил голову, словно Лео хватили мешком с отрубленными гениталиями маленьких мальчиков, и он лишь утробно зарычал, когда ребенок стал зажиматься и дергаться под его напором. Распухшее колечко мышц, истекающее скользкими соками, теперь казалось не таким тесным для двух пальцев, и Мэлоун, раздвинув шире пухлые ягодицы сына, с силой надавил набухшим членом на растерзанный вход.
Покрасневшая от трения кожица мокро хлюпала, липко щекоча багровую вершину. Зрачки у Лео расширились и превратились в черные, пробитые вожделением омуты, в которых плыло изображение подставленного тельца и скользких гениталий ребенка. Зверь внутри напружинился, и мужчина надавил членом на анус, с силой размыкая мышцы и погружая свой внушительный орган со сладострастным стоном все глубже и глубже, заходясь от узости и жара плена. Пальцы до синяков держали разведенными полукружья, грубая ткань терлась о бедра, а член входил продолжал входить, пока яйца не вжались в промежность ребенка. И тогда Мэлоун с шумом выдохнул, и, резко высвобождая ствол, вторым толчком рванул вперед жестче, так что яйца влажным шлепком стегнули выставленную промежность. Крошечные капельки смазки и крови разбрызгались по нежным покровам, но отец больше не хотел тягуче медлить и мучить себя и сыны изнуряющей болью. Лео нравилось медленно и изощренно насиловать своего ребенка, наряжая его в женское, и разыгрывать целые спектакли, но порой в мужчину вселялся лютая тварь, и он всему прочему предпочитал жестокость, вот как сейчас от сопротивления и плача, от упорного нежелания расслабиться и поступать, как папа хочет, отец получал двойное удовольствие и поэтому трахал сына без изысков, просто на все длину вгоняя член в его непослушный зад, чувствуя, как член сминает нежную слизистую, погружаясь в липкие испражнения, и раз за разом вынуждая ребенка дергаться от боли:
- Не зажимайся, глупый... - увещевающий тихий голос, - опускайся на член…
Рывком на себя хрупкое тельце любимого ангела, чтобы головка ощутимее задевала простату, и пальцы с нежностью стали поглаживать член сына, терпеливо и медленно лаская чувственную уздечку и нежный шелк кожицы мальчишеских, тугих яичек...

18

На момент, когда отцовские пальцы с влажным чавканьем вышли из растянутого ануса и их место приготовился постепенно занять возбуждённый член, который прижался вершиной к сфинктеру, Дэни почти удалось забыть о боли. Теперь он думал только о том, чтобы не замарать постель отца. По странной прихоти, пугающей мальчика, тому нравилось смотреть, как ребёнок мучается, изо всех сил пытаясь удержаться, чтобы не облегчиться прямо на измятые белые простыни – самые белые в их доме, самые чистые. А потом ругать и… ещё много того, о чём Дэни не позволял себе размышлять, тут же густо краснея до дрожи и чувствуя подступы тошноты. Обезопаситься от пристального внимания Мэлоуна-старшего его сын не мог нигде, и в особенности в уборной. Доверительность их отношений достигала такого уровня, который доводил нервного малолетнего подростка до панического смятения.
Утробное мужское рычание. Трепет по плечам, спине и ногам. Мощный рывок. И хриплый стон животного торжества. Вот она – беспредельная власть! Вот она – любовь! Та любовь, которую Дэни с благоговением преподносит своему отцу.
Дыхание приостанавливается, губы распахиваются в немом крике. Всё существо Дэни – комок палящей боли, осклизлой вонючей трусости, забитых зачатков гордости и самолюбия, невольного и безмолвного бессильного протеста, поруганных детских мечтаний, изгаженного преклонения перед могучим и жадным идолом. Кровь и дерьмо – сладкий нектар сыновьего обожания - усеивают сверкающими тёмными брызгами ягодицы, бёдра и бельё, когда отец принимается вколачивать ствол в тесный анус с поистине волчьим остервенением.
Слабые мышцы Дэни напряглись, как ивовые веточки, в висках тонко зазвенело от напряжения. Увещевания отца оказались напрасными, с тем же успехом можно было попросить ребёнка сесть на кол и получить удовольствие. Или то было своего рода ещё одно унижение, издевательство над мальчишкой, который с большим трудом понимал, что требует от него низкий, подрагивающий от грязного вожделения голос? Дэни попробовал шевельнуться, страшась угроз и неминуемых жестоких наказаний, но почти тут же замер, пронзённый новой волной впившейся в бёдра боли.
Приглушённый щенячий скулёж превратился в плачущий вскрик, когда отец опять рывком насадил ребёнка на себя, коснувшись грубыми краями брюк расставленных бёдер, а мошонкой – промежности. Мэлоун-старший никогда не слушал сына, не слышал его, словно тот был всего лишь красивой и безответной куклой, призванной удовлетворять любые похотливые прихоти и не имеющей право на волеизъявление своих человеческих страданий. Дэни затрясся в беззвучных рыданиях, прорвавшихся наружу, слёзы непроизвольно полились из его закрывшихся глаз. Уткнувшись в простыни раскрасневшимся лицом, он дёрнулся ощутимее, когда влажная горячая лапища уверенно обхватила член с яйцами, не причинив вреда, но и не заглушив чуткой лаской лихорадочных мук.

19

Чем сильнее зажимался плачущий ребенок, тем сильнее вожделел его мужчина. Это была внутренняя потребность получать физическое подтверждение любви сына, и отец получал ее до капли, не позволяя даже думать ему о том, что может быть иначе. Только с болью и слезами можно было достигнуть полного очищения этой адской любви, и Лео знал это, хотя никогда ни с кем не говорил о своей порочной страсти к Дэни. То, что его нежный ангел был всегда рядом, и стало смыслом для этого огрубевшего и жестокого животного, каким на самом деле был Лео. Сам он никогда не знал отца, тот бросил его и трех младших братишек, когда мальчику не исполнилось и пяти лет, лютая ненависть тогда закралась в маленькое сердечко, и Лео навсегда перестал улыбаться. Он быстро взрослел, и когда старшие шпыняли его, никогда не осуждал их, не огрызался, не просил быть добрее. Он стал маленьким безумцем и, возглавив уличную банду мальчишек, требовал только одного – подчинения. Это был мир маленьких стариков, и Лео стерег этот мир как цепной пес, дети быстро взрослели, и это было справедливо, ведь только так они могли сравниться с настоящими взрослыми, которые причиняли малышам столько боли и разочарования. Будучи подростком Мэлоун уже хорошо знал, что за всю его внутреннюю ярость и сумасшедшую стойкость Бог однажды сделает его счастливым. Только в чем оно - счастье? В красивом доме? Лео построил его сам. Любящей жене? Сучка никогда его не любила. Не рожденной доченьки? Она так и не родилась. Оставался только сын. Дэни. И на него отец выплеснул с болью, семенем и скупыми, пьяными слезами по своей разбитой жизни всю горячечную любовь на которую был способен с малолетства и по сей день. Никто не любил Лео. Только, быть может, сын? Тот ребенок, которому он с остервенением зверя доказывал свою любовь так, как умел. Грубо. Похотливо. Сладострастно.
Судорожные толчки бедрами в раскрывшийся девственный зад. Его мальчик всегда будет чистым и непорочным, сколько бы Лео ни насиловал его истерзанное тельце, сколько бы ни унижал, сколько бы ни заставлял переживать стыда и боли. Для отца было мерой всех мер сама зависимость ребенка от его любви, и даже то, что мужчина сам любил подмывать своего ангела, с нежностью вытирая его гениталии и анус, были для Лео объяснением в любви, о которой он готов был говорить с усердием маньяка.
Пальцы размазывают по горячей коже груди ребенка терпкие соки выделений, ведь мальчик тек, как маленькая текучая сучка, но никакие ласки в мире не могли бы заставить его кончить во время изнасилования. Лео и не ждал этого. Он погружал свой член в растраханный анус мальчика и оглаживал его сотрясающееся от боли тело. Бессилие и покорность доводили мужчину до исступления, и он только из прихоти затягивал половой акт, наслаждаясь, как тугая головка трется о скользкие стеночки кишечника, хрипло выстанывая имя своего малыша и, как куклу, насаживая на свой готовый разорваться от семени орган. Это была затянувшаяся оргия до сладострастной дрожи, которой он, наконец уступил и, толкнувшись в ребенка последний раз, забился в оргазмической дрожи, выплескивая в растерзанный анус вязкую сперму. Все еще содрогаясь от наслаждения, он обнял своего ребенка, прижимая к себе его трясущееся от боли тельце и вдыхая аромат горячих сливок, солнца, пота и крови – так пахла теплая кожа Дэни, прошептал:
- Папа любит тебя, мой ангел...

20

Любовь отца была страшной. Она душила Дэни, как и его сильные, жаркие объятья, не позволявшие ребёнку упасть, пока твёрдый член поршнем ходил в горячих, влажных от крови и смазки тисках. Обожание и ужас, преданность и ненависть – всё спуталось в крепчайший жгут противоречивых чувств, разрывающих душу маленького Дэни. Сдержать их было также невозможно, как вместить море в стакан. Дэни тошнило от слабости. Дэни плакал от нещадной боли. В какой-то момент ему захотелось просто умереть, не ощущать больше ничего, не слышать омерзительных стыдных звуков, не осознавать предательства собственного тела, готового терпеть такие муки и, тем не менее, сохранять мальчишке его никчёмную жизнь.
Безнадёжнее мухи в паучьей паутине он забился в окольцовывающих руках на финальном рывке сладострастного блуда. Стоны, дрожь, частые удары бёдрами о бёдра, глубокие проникновения, рассекающие изнутри ожогами, словно в анус толчками вбивают толстый, маслянистый, раскалённый на огне прут. Запах пота, запах секса и вожделения – тот запах, который сводит людей с ума, превращая их в похотливых безрассудных гиен в случке. Причудливая вязь на бледном мягком полотне, линии дерьма и крови, выведенные отцовскими пальцами по покрытой испариной груди. Знаки. Заклятья. Насилие длится бесконечно. Длится бесконечно…
И когда отец, вонзая когти в малыша, начинает кончать, переполняя детский анус потоками семени, Дэни уже ничто, пустой, использованный сгусток плоти, покорно принимающий извергающийся из пульсирующего органа сок. Окрашенная в бледно-алый, сперма вытекает, струйками расползаясь по промежности и бёдрам, вязко капает на сбитые простыни, оставляя липкие розовые пятна. Измождённый свирепым напором, мальчик не может пошевелиться. Шёпот как будто бы поднимается со дна бездонного ледяного колодца, слова шелестят лёгким ветром по каменной кладке. Серое от боли лицо с застывшими чертами не выражает ничего. Вытянутые в красную ниточную линию губы, плотно смеженные веки с повлажневшими ресницами. Гипсовая маска мертвеца, но Дэни, несомненно жив, его сердце бешено колотится в груди, дыхание поверхностное и учащённое, тело мелко, рвано колотится в лихорадке, словно стрелка компаса, – и тем страшнее.
Потемневшие до пронзительной синевы глаза медленно открываются. Сумрачный взгляд полубезумно, бессмысленно и медленно шарит, пока не находит ответный. Дэни смотрит на отца и улыбается, как призрак, ни слова не произнося в ответ. Он склоняется голову к груди мужчины, с нежным трепетом льнёт к нему, но от каждого движения, от малейшего напряжения его мышц веет змеиной расслабленностью. Пальчики касаются шеи отца. Выводят подушечками узоры по линиям сбегающего крупными каплями пота. Знаки. Заклятья.