Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Тамбур-мажор

Сообщений 21 страница 40 из 63

21

Словно осколки хрустального бокала – в пыль. Сверкающее крошево ярких осколочков, оседающих на вспотевшее тельце ребенка, и розовые капли, оседающие на нем, словно в сотни ран вонзилось колючее стекло. Лео лежит, схватив своего мальчика в охапку и прижав к себе с ревнивой агрессией самки, у которой попытались отнять кутенка. Легкие – меха. Сердце – молот и наковальня. Грубая животная сила, струящаяся из разорванного сфинктера ребенка. Беззвучное ощущение экстаза от раскаленного оргазма и теплая судорога истомы, растекающейся, словно лужа мочи под младенцем. Лео сыт и доволен своим синеглазым ангелом, и молча смотрит в глаза сыну, чувствуя, как нежные пальчики метят его шею, словно изображая крошечные точки, куда позже вонзятся беспощадные клыки, также как сейчас беспощадно вонзался в него отцовский член. Мужчина не хочет говорить с малышом, ему нечего сказать, когда кипящая страсть выплеснулась потоком горячей спермой, и теперь, когда появилось сладострастное желание полизать своего мальчика, он просто успокаивающе потрепал сына по взмокшим от пота прядям, и, притянув к себе за подбородок, масляно поцеловал в губы, чувствуя вкус слез и крови. Язык бесстыже вошел в рот ребенка, слизывая кровавую слюну, пальцами Мэлоун вытер ребенку личику и заставил высморкаться в ладонь:
- Сопливая девчонка, - талая усмешка разомкнула белоснежные резцы, и хищник мягким толчком опрокинул Дэни на спину, - шшш, не бойся... шшш…
Лео наклонился над распростертым тельцем и стал тщательно вылизывать мальчику грудь, смывая разводы крови и дерьма, очищая замаранное тельце от грязи. Ласка на грани безумного насилия. На сосках жижа подсохла, и пришлось разлизывать крошечные бусинки с дразнящей настойчивостью и ниже, ниже, к разведенным ножкам, чтобы, наконец, устроиться между коленей ребенка и собирать кончиком языка растекшиеся подтеки своего пира. Отец мыл своего сына очень бережно, стараясь, чтобы язык не причинял боли, теперь, когда после яростной случки Лео пришел в себя, то на него накатило чувство вины, и он, который не выносил даже за милю дух извинений, неуклюже пытался загладить перед ребенком последствия своей животной страсти. Выпачканные колени и между бедер, промежность и ягодицы, язык действовал с величайшей нежностью, пока мужчина не накрыл ртом растерзанный анус и не стал тягучими глотками высасывать следы своей оргии. Рот заполнялся спермой, кровью и жидким дерьмом, но Лео глотал и глотал, осторожно гладя мальчику низ живота, чтобы тот расслаблялся и выталкивал скользкие выделения до капли. Ртом собирая жижу между ног, медленно подбирал языком стекающие капли, ладони с мягкой нежностью стали осторожно ласкать гениталии ребенка. Яйца, скользкие от слюны, напоминали маленькие кожистые шарики, которые наливались под дразнящими пальцами и щекотали кожу своей округлой формой. Бархатистая вершина, которую тихонько поглаживал большой палец по чувственному ободку, была влажной и горячей. Отец нежил Дэни, словно собака своего щенка, стараясь смыть кровавые сгустки налипшей пуповины и поступая так, потому что это был сильнейший инстинкт слепой любви – очистить.

22

Акт насилия, свершённого без малейшего колебания, без капли жалости к затихшему в руках ребёнку, скрепляет долгий липкий поцелуй. Игра в нежность, которая прикрывает кровоточащие язвы, словно спёкшийся тонкой коркой гной. Язык отца входит в рот Дэни с напором, не терпящим неповиновения. Мальчик податливо открывает распухшие саднящие губы, лишённый возможности распоряжаться собой, своей волей, и язык шевелится между аккуратных разжатых резцов, будто угорь, жадно собирая приправленную слезами кровь.
В широкой мозолистой ладони, подставленной к носу после поцелуя, остаются буро-багряные сгустки. Дэни промолчал на слова отца, сил бояться попросту не осталось. Да и если бы мальчик что-то сказал, разве тот услышал бы его? Разум предпочёл тьму реальности - во второй раз за вечер Дэни потерял сознание, но и сквозь навалившуюся чёрную завесу ему слышался голос отца, его тяжёлое дыхание, эхо то ли смеха, то ли лая, гулко отдающееся в голове. Похожие на прикосновения ползающих гусениц ласки неторопливо омывали тело слизью тёплой слюны. Дэни даже показалось, что это действительно насекомые, и он зашевелился, тщетно пытаясь стряхнуть мерзких тварей. Когда он открыл глаза и тихонько застонал от боли, отец втиснулся между широко раскинутых приподнятых ног и прильнул к грязному анусу. Дэни скорчился одновременно от сотрясшей измученное тело болезненной дрожи и отвращения, он не мог удержать ни капли, и от мыслей, что отец потом опять будет награждать поцелуями, мальчика затошнило до того, что он побледнел ещё больше. Прижав пальцы с обкусанными ногтями к губам, Дэни заставил себя смолчать и покориться, он беззвучно молился, чтобы всё не повторилось снова.
Прикосновение к паху застало мальчишку врасплох. Он невольно дёрнулся, словно обожжённый, никак не ожидая ласки, но рука отца продолжала гладить и гладить, весьма настойчиво, неторопливо и нежно… Дэни присмирел, засопев. Так ему нравилось больше. Нельзя было в сию же минуту забыть, что пришлось испытать, но от влажных пальцев шёл такой жар, они водили подушечками по коже так аккуратно, что ребёнок сквозь плачущие всхлипывания задышал чаще, чувствуя, как сладкая истома растекается внизу живота, задавливая жгучую резь в ещё кровоточащем, но уже полностью вылизанном анусе. Мэлоун-старший знал, что делал, мог ли он не изучить досконально родного сына за все прожитые годы? И он, конечно, мог рассчитывать на то, что уже приученное к сексу тело отзовётся с трепетом, сдержанным застенчивостью. Дэни шире раскинул колени, возбуждение закипело в нём с возрождённой силой, но мальчик старался не шевелиться, потому что неосторожные движения причиняли боль.

23

Липкие губы, обхватив яички ребенка, с наслаждением их посасывали, и Лео не мог точно определить, что ему нравилось больше - сосать собственному сыну член или вылизывать мошонку. При этом мужчина еще старательно выскребывал из зубов комочки испражнений, раскусывая мельчайшие частицы и проглатывая с обильной порцией терпкой слюны, насыщенной привкусом своего мокрого ангела. Тоненькая кожица мошонки была пропитана потом, смешанным с нежным вкусом детской смазки, и все это напоминало корочку из карамели, которая появляется на яблоках, которые обмакивают в теплую сладость. Мужчина смачно сосал, щурясь от едкого запаха, который шел из его рта. Мальчик перестал хныкать и засопел от удовольствия, для отца это было почти музыкой. Впрочем, Мэлоун бы соврал, если бы сказал, что слезы не вызывали в нем похотливой жадности, и если бы Дэни сейчас расплакался, Лео бы не удержался и оттрахал бы его снова. Но сладкий мальчик, пропахший спермой, кровью и сливочной жижей, разумно затих, чтобы не провоцировать ненасытного папу, и папа, смачно и утробно срыгнув, наконец, накрыл ртом орган своего ребенка.
Кончик языка, подразнивая нежнейший кант, оплетающий розовую головку, ласково лизал бархатный член сына. С упоительной медленностью, не пропуская ни дюйма скользкой от слюны кожицы, отец с тщательностью неопытного любовника, который впервые понюхал трусики своей подружки и был допущен полизать ей между ног, нежил своего сына, искренне стараясь доставить ему удовольствие. Лео полагал, что маленький щенок уже способен мастурбировать и ему не дурно бы научиться кончать тогда, когда хочет папа, а не потом во время сна пачкать простыни своими невинными поллюциями. Поэтому сейчас Мэлоун очень старался, чтобы его любимому мальчику было хорошо, ведь если он не сможет разрядиться, то кончит позже на белье, а за это отец жестоко порол Дэни, поэтому сейчас Лео с тихой настойчивостью ласкал ребенка. Губы плотным кольцом обхватили нежную вершину и заскользили к основанию, надавливая чуть сильнее. Язык слизывал выступающие капельки смазки, и мужчина крупно сглатывал наполняющую рот слюну. Упругие и гладкие, как вымытые персики, яйца мальчика ритмично вжимались в колючий отцовский подбородок, и мужчина от каждого прикосновения сосал все сильнее, словно ребенок его подстегивал. Отец не хотел признаваться себе, какую власть имел над ним собственный сын и поэтому находил постоянные отговорки и оправдания своим звериным поступкам, лишь бы не трястись от животного одиночества, когда Дэни покидал его на несколько часов. Всего лишь на несколько часов. Часов, которые были для свихнувшегося отца наказанием за его лютую любовь.

24

Желтоватая лампа над постелью светила достаточно ярко, чтобы Дэни в малейших подробностях мог видеть лицо отца, который с удовлетворённым выражением ласкал губами и языком маленький член с мошонкой. Кожа Мэлуона-старшего залоснилась от пота, его губы раскраснелись, а аккуратно собранные в хвост волосы слегка растрепались. Но вряд ли мальчик выглядел хоть сколько-нибудь лучше. Увлечённый процессом, отец не замечал обращённого на него взгляда. Дэни начинал нервничать. Он знал, что как бы ни было больно, надо кончить, или отец будет злиться. А когда отец злится, ничего хорошего для Мэлоуна-младшего не происходит.
Ребёнок тихо закрыл глаза. Стараясь не замечать исходящих со стороны отца звуков, он прислушивался к тому, что окружало их. Чуткий слух малыша уловил слабое жужжание лампы и шорох мотылиных крыльев о внешнюю сторону занавешенного окна. Дэни прислушался к тому, как скрипит и вздыхает дом под натисками ветра… Колени затекли в неудобном положении, мальчик пошевелился, дёрнулся со стоном и снова застыл, словно овод на прутике. Не прошло и полминуты бездумного забытья. А потом губы стали давить сильнее, плавные рывки участились вместе с дыханием Дэни. Окружающее поплыло перед глазами, мальчик зажмурился, его гибкое тело выгнулось, приподнимаясь на избитых ягодицах и худых плечах. Дэни со всхлипом спустил в рот отца.
Когда же сладость эйфории схлынула, стало не по себе. Кожа зудела от испарины, покрытые рубцами покровы нестерпимо ныли, стянутый анус пронизывали колючие вспышки боли. Хотелось поскорее попасть в ванную и отмыться от липких соков, следов жадных и грубых прикосновений, прогнать горечь и обиду, вновь убедив себя в том, что отец любит своего маленького ангела, и то, что он делает – правильно, это право старшего решать, что должен делать и хотеть он, Дэни.
В висках шумело. Дэни было противно до слёз, но он сдерживал себя. Губы мелко дрожали, поджавшись, но он больше не дал пролиться ни капле. Мальчику хотелось, чтобы всё поскорей закончилось и можно было уползти в свою комнату, и там тихо корчиться на постели от острой боли между ног, заглушая рыдания подушкой.
Что-то, что было неизмеримо больше его самого, опустошало ребёнка. Чувство, которое он не мог себе объяснить, потому что был ещё слишком мал. Словно со звездного неба, вниз, на него смотрел огромный-преогромный великан, и этот великан медленно и печально качал головой. «Прости… - мысленно сказал ему Дэни, - он всё, что у меня есть. И я его люблю…»

25

Эпизод 2

Молодой человек катает по барной стойке сигарету и внимательно рассматривает, как белоснежный цилиндрик превращается в тощую палочку. Он поднимает голову и смотрит в прохладное окно напротив стойки бара. Прогремел трамвай, и, наверное, последний. Прошли торопливые пешеходы. Неон сверкнул персиковой яркостью. И ретушь бликов ударила по глазам, и правда, лучше зажмуриться или опустить глаза на собственные ногти. Дорогой маникюр. Лощеные руки. Белоснежные манжеты с прищепами бриллиантовых запонок. Молодой человек застенчиво озирается и натягивает рукава пиджака – не хватало, чтобы его приняли за сутенера. Импозантный костюм, галстук и ботинки из крокодильей кожи - ну разве можно скрыть сколько стоит все это? Впрочем, тут редко обращают внимание на крой, а камни запонок скорее примут за стекляшки. Ценятся тут деньги, а ими битком набит карман, и можно неторопливо расплачиваться за свои галлюцинации.
Легкое движение пальцами, и бармен услужливо наливает порцию. Пятую? Шестую? Вот еще считать. Ладонь подпирает щеку, и посетитель упирается взглядом в фотографию, которую положил на барную стойку. Улыбающийся с нее мужчина красив, как новые зубы, так приятно флиртовать с его изображением, он точно улыбается? Молодой человек щурится и подносит изображение к губам, скалится и нежно целует его – своего любимого. После смерти отца мужчина стал единственным, кому хотелось доверять, шептать страшные имена черных снов и доверчиво рассказывать истории о своей жизни. Капелька виски упала на улыбку и пришлось слизнуть языком, если бы пальцем, то могли остаться разводы, а так…
Полутемные блики легли на фотокарточку, изуродовав красивое лицо, молодой человек по-мальчишески всхлипнул и накрыл ладонью любимое лицо. Стало так страшно и отчаянно в том сумраке, он сжался и уставился пустым взглядом в помутневшую темень улицы. Ничего не произошло, верно? Прошло столько лет, пора бы забыть, как в дом ворвались двое, которые терзали ножами подушки и покрывала, обивку, обои, даже старого вислоухого пса, и они, наверное, что-то искали? Он ничего не видел, уткнувшись в пыльные халаты в шкафу, и не плакал, ведь папа не любил, когда он плачет, и так хотелось, чтобы он порадовался даже в эту минуту. Где ты был, папа? Твою улыбку можно было накрыть ладонью, как улыбку этого любимого мужчины. А струйка крови из приоткрытых губ была подсохшей, словно струпья исчесавшегося пса, но ведь никто и никогда не узнал, почему отец так улыбался перед смертью. Молодой человек мотнул головой и ожесточенно постучал по полированной стойке пустой стопкой:
- Эй...

26

Блеснуло и гаснет, блеснуло и гаснет. Шагом марш. Марш. Марш. Всё кружится – неостановимо. Мерещатся тени, тени танцуют и множатся, они растут, подобно стенам, и заполоняют собой окраины улиц, стирают шероховатости мокроты с асфальта, световые пятна, узоры дождя, лица, улыбки, шаги. Ветер пугливым шёпотом. Всё вертится. Всё кружится и пляшет. Вонь разложения, вздымающаяся из глубин самой бездонной Бездны, жадно прилипает к стёклам бара и смотрит, и смотрит, рыщет волчьим взглядом, пьяной осой с железным жалом, острым, как запах блевотины. Машины ползут ленивыми улитками, шумный проспект пустеет, густеет воздух, серной гнилью стекают, сползают и сбегают на крошечных птичьих лапках краски, обнажая серость, разводы плесени, зеркала без отражений. Уродливый человечек приплясывает на одной ножке, на кончике комичной туфли. Па! Влево, вправо, марш, марш, марш! Хрустят суставы когтистых пальчиков, сжимающих скользкую от крови трость. Блестящий и тяжёлый жезл венчает голова с раззявленным клювом. Глаза вдавлены, перья жалко растопорщились мятым хохолком. Ладошка – хлоп! – бьёт по голове. Клюв распахивает шире. Голова смеётся. Смеётся тамбур-мажор, уродец, бес и паяц, командующий незримой армией прокажённых. Вот он, их повелитель – уродливый карлик! Вонючая крыса из самой преисподней с усмешкой психопата на покрытом белилами лице. Клочья рыжих волос, высокий кивер с гордо поднятым султаном. Громадная бородавка на крючковатом носу подёргивается от смешков и весёлых взвизгиваний, поросячьи глазки блестят злобой и завистью, злобой и завистью. Марш, марш, марш… Войско зачарованно волочится след в след, овечьи головы качаются туда и сюда, бессмысленные морды мотает из стороны в сторону. Они бредут, подгоняемые пинками, на ходу затаптывая тех, кто падает. Под ногами трещат черепа, мозги вырываются из костяных осколков серыми фонтанчиками, глаза выпрыгивают из орбит, месиво щёлкает, ломается, лопается, растекается грязное, бурое, и разлетаются чёрные перья оставшихся на тротуаре птиц.
Карлик давится хохотом. Марш, марш, марш… Ему нравится сумрак за витриной бара, он подвигается бочком, с пяточки на носок, и снова – марш, марш, марш! Я твой, белозубый мальчик, я твой, белокурый ангелочек, я твой… слышишь? Тамбур-мажор томно причмокивает багровыми губами, скалится и вихляет задом, не останавливаясь ни на минуту, словно скачет по раскалённым углям. Заведённым волчком, с писклявым хихиканьем и кривлянием карлик подлетает ближе к окну, вытягивает шею и продолжает маршировать, задорно размахивая жезлом. Он зовёт, победно ощерившись от уха до уха и пуская брызги кровавой слюны. Фиолетово-алый язык извивается, острым концом обводя подбородок, и слышится, с каким вожделением, с каким возбуждённым упоением дышится кошмарному уродцу, чьи глаза-бусины сверкают, как бриллиантовый запонки, крошечные острые камешки, сверля юношу за барной стойкой в глубине безлюдного зала. Взмах. Удар. И звон, от которого тамбур-мажор начинает извиваться в непристойных корчах. Карлик исчезает с тихим хлопком, словно лопнувший мыльный пузырь, и на поверхности проявляются пёстрые соцветия красок необычной сочности и чистоты, будто облитые солнечным светом в этот поздний осенний вечер.

27

Осколки стекла разлетаются вдребезги и, как сверкающая рыбья чешуя, липнут к дрожащим пальцам. Молодой человек не может сдвинуться с места, не может шелохнуться, ему кажется, что он умер. Этот рапид бликов от рассыпающегося крошева стакана, и кажется, что на зубах скрипит стекло, язык взрезан, как брюхо пойманной рыбы, и толчками в глотку вытекает соленая кровь. Страшно до слез, ну почему это должно было случиться. Почему?
Ком в горле, и дохлая рыба во рту начинает склизко двигаться, выталкивая липкие кишки вместе с жижей кровянистой кашей. Кашель. Кашель такой звонкий, словно ломаются под голыми ступнями тонкие колышки, выбитые в молодые побеги клубничной рассады. Молодой человек смотрит на своего старого приятеля тамбур–мажора и начинает икать от смеха. Господи, как страшно, как страшно оказаться одному в ледяном удушливом баре, провонявшем потом и немытыми телами, виски и сигаретами, неудачными браками и блудом, странно до смешного. На глаза наворачиваются слезы, и нервные, тонкие пальцы вдавливаются в собственные глаза, чтобы вызвать калейдоскоп боли в глазных яблоках. Он не видит изображения своего любимого. Багровые губы. Длинный змеевидный язык. И жуткие, крошечные ладошки, словно похотливые лисицы, облизывающие яйца после течки. Это не он, не он, не он…
- Что со мной?
Взгляд фокусируется с трудом, и нервно дергается красиво изломанная бровь:
- Простите, я разбил стакан…
- У тебя кровь, парень...
Он берет салфетку и прижимает к ладони, губы дрожат в беспомощной улыбке, а в широко распахнутых синих глазах застыл ужас, словно он только что заглянул в бездну. Он только что видел смерть, и теперь его колотило так, словно ему приснился один из его кошмаров. Любимый мой, любимый, ну почему именно сейчас и именно ты? Все закончилось, верно? Твое лицо у вестника смерти. Твое лицо. Любимые черты, красивый рай, волшебная любовь, и тут уродливый карлик, который обслюнявил меня, насмехался надо мной и онанировал на мои слезы.
Молодой человек долгим взглядом смотрит на изображение улыбающегося мужчины. Так смотрят на фотографии, что любят клеить к надгробиям – пристально, с испуганным отвращением, со стыдом и страхом. Так молчат на кладбищах. Так молчат, когда насилуют. Так молчат, когда хотят солгать. Страшная ирония в костюмчике тамбур–мажора с громадным султаном, напоминающим торчащий пенис, который вот-вот извергнется потоком спермы. Подушечкой пальца молодой человек нажимает на губы своего улыбающегося любовника и медленно ведет по изгибу его рта. Волнистая линия порока. Садистская жестокость. Плевки в лицо. Грязные извращения. Не страшно. Не больно. Ничего…
Трясущиеся пальцы в припадке ярости сминают глянцевую картинку, молодой человек бьет себя по лицу измятой фотографией и истерично смеется. Потом бросает на стойку несколько долларов, испачканных его кровью, и, испуганно баюкая порезанную ладонь, бегом бежит к выходу, цепляясь полами плаща за столы и ноги равнодушных посетителей.

28

Ему было уже почти пятьдесят, но никто не дал бы и тридцати пяти. Пергаментно-гладкая смуглая кожа с бронзовым отливом, густые, крупно вьющиеся волосы, концами прядей едва достигающие плеч и всегда с элегантной небрежностью зачёсанные назад, высокий открытый лоб, густые брови, прямой нос, тонкие губы, своим надменным изгибом свидетельствующие о некоторой чувственности натуры. Неприятное впечатление от восковой неподвижности заострённых черт рассеивал оживлённый проницательный взгляд чёрных, как маслины, глаз, в которых читалось беззлобное насмешливое добродушие. Никто и никогда не мог угадать по этому взгляду, о чём в действительности думал его обладатель.
Подтянутый, высокого роста и достаточно сдержанный в движениях, господин Эрхард неизменно вёл себя с предупредительной вежливостью, не зависимо от того, к кому он обращался. Он держал себя с той простотой врождённого аристократизма, которая во все времена отличала лучших представителей обогащённого цивилизованного общества.
Как у всякого, имеющего средства на разного рода причуды, к которым окружающие готовы относиться снисходительно ввиду высокого положения и приятного характера их жертвы, у господина Эрхарда была своя страсть, а если говорить точнее, две пагубные страсти. Первой из них случилось стать корриде - вполне подходящему увлечению для того, в чьих жилах текла кровь коренного испанца. А что до второго увлечения… то мало кто о нём догадывался, и уж, конечно, никому из близких и дальних друзей не было известно о нём наверняка.
Его звали Дэниел Мэлоун.
Совсем ещё молодой американец, чей возраст был в два раза меньше возраста его любовника и состоятельного содержателя, на момент их знакомства находившегося в поиске развлечения, которым и стал тогда ещё безызвестный миру моды юноша с внешностью и повадками ангела, упавшего на негостеприимную землю с пушистого золотого облачка. Мальчишка в считанные дни полюбился за свою рассеянность и покорную беспомощность перед судьбой. Нежные губы шепнули «да», и вся его жизнь изменилась как по волшебству. Дэниел Мэлоун превратился принцессу в царстве господина Эрхарда.
По крайне мере, так казалось последнему. И надо отдать ему должное, потому как с появлением Дэниела (правдивее будет сказать Дэниелы), все остальные принцессы одна за другой лишились его щедрого внимания. Была ли в тягость подобная связь? Нет… но иногда – раньше изредка, а теперь всё чаще и чаще – господина Эрхарда посещало странное, даже пугающее ощущение. Дэниел представлялся ему пауком, прожорливой самкой, приманивающей самца, чтобы сжевать того в процессе сладостного совокупления. И чем больше любовники занимались сексом, тем отчётливее становилось пагубное чувство. В конце концов, оно привело к физическому и психическому насилию, словно им непрестанно нужно было испытывать свою любовь лютой, изощрённой порочностью. Искусство сексуального террора достигло таких пределов, о потребности в достижении которых господин Эрхард и не подозревал в себе несколько лет назад.
Но что случилось, то случилось. И в этот вечер, как и во все другие, Дэниел должен был вернуться домой не позже шести часов, как раз к ужину, чтобы прекрасная Дэниела могла составить общество своему господину. Стрелки подходили к первой четверти шестого часа, а прислуга до сих пор не сообщила о прибытии господина Мэлоуна, и его старший друг начал проявлять беспокойство. Обычно Дэниел не появлялся позже четырёх.

29

Дэниел Мэлоун очень торопился домой, и когда такси прочно застряло в пробке, красивое лицо молодого человека исказилось от раздражения. Невольного страха? Эрхард не выносит, когда опаздывают, и Дэни всегда приходил чуточку раньше, чтобы черные глаза любовника не вспыхивали сдерживаемым неудовольствием. Только бы не это обжигающее марево разочарования, от которого молодого человека бросало в дрожь.
Эрхард... Ожившее безумие, которое разъедало рассудок Дэниела (или правильнее сказать Дэниелы, как звал его Господин), заставляя переживать такие изощренные грани порочной любви, что все когда – либо испытанное казалось смешной сказкой. После смерти отца молодой человек оказался обладателем приличного наследства и букета комплексов, говорить о которых не решился бы даже на исповеди. Он и не говорил, скрываясь за обворожительной улыбкой, блестящим образованием и полной раскованностью в постели. О том, что ему снятся кошмары, Дэни молчал, робко улыбаясь, если требовалось пооткровенничать. Но когда он встретил Эрхарда, то потянулся к нему с доверчивой беззащитностью. Дэниел привязался, а потом и влюбился в Эрхарда, лишь нежно розовея, когда любовник первый раз назвал его «Моя Дэниела».
Сейчас Дэниела стояла обнаженной перед зеркалом, обсыхая, прежде чем одеться. Она предпочитала не вытираться, получая какое-то сладостное удовольствие, рассматривая себя без одежды. Подушечками пальцев стирала капли воды с сосков, медленно вела ладонь к низу живота, прижимая пальцы к члену. У нее гибкая, почти мальчишеская фигура, стройные ноги и узкие бедра. Кремовые соски, плоский живот и абсолютно гладкая кожа. Она всегда чисто выбрита, и от нее хорошо пахнет. Принцесса похожа на дорогое произведение искусства, которое заботливо хранит прихотливый коллекционер, заявивший на изящное чудо свои права и следящий за тем, чтобы вещицу не поломали.
Испуганный взгляд на уродливый порез ладони правой руки, и сейчас беззвучная мольба только о том, чтобы Эрхард не заметил повязки. Хорошо, что в доме есть прислуга, старая нянька (так мысленно звал ее Дэни) помогла затянуть тугой корсет и застегнуть юбку, чтобы он не испачкал их кровью. Сегодня он горничная. Нежная роза.
Няньку – тучную негритянку с черными, словно сливы глазами, вьющимися волосами и неизменно в белоснежном фартуке, казалось, не удивляло, что она помогает одеваться молодому мужчине, стоявшем перед ней в маленьком белом лифчике и таких же трусиках. Нежно–кремовый корсет и юбка с вставками цвета чайной розы, только подчеркивающие белизну кожи Дэниэла. Туфли в тон. Немного глупо улыбнулся, стирая с мыска туфли пылинку. Он растерян и напуган, потому что пил, и помада плохо слушается в подрагивающих пальцах, а подводка для глаз кажется не подъемной. Сердце колотится так бурно, что Дэниэл почти оглушен, но выдрессированный своим любовником так, что не может пропустить даже мелочь - красиво уложить волосы, так, как нравится Эрхарду. Довольно длинные светлые пряди забраны в прическу, открывающую шею. Дэни улыбается своему отражению почти машинально, и смотрит, не стер ли помаду. Последний штрих – легкий ошейник из белого золота, который подарил любовник. Без него Дэни не появляется, зная, что знак принадлежности и покорности вызывает одобрение в непроницаемом взгляде Эрхарда.
Гулкие шаги разносятся по коридору. Принцесса словно заблудилась в Лабиринте, и теперь ее светлый наряд словно вырезанный причудливый силуэт в мрачноватой готике убранства. Волнующая враждебность лиц со старинных портретов, они, словно судьи, следят за ее легкими шагами и, кажется, шепчутся между собой, Дэниела опускает голову и торопливо входит в залу.
Картины. Полумрак. Камин жарко натоплен, Эрхарда еще нет, на длинном обеденном столе, словно сошедшим с картин о королевских семьях, ужин сервирован как всегда на двоих. Во главе стола прибор для Господина. Напротив – для Дэниэлы. Канделябры освещают старинное, начищенное до блеска серебро. В изломе хрустальных бокалов лопаются блики свечей. Приглушенный свет и гулкая тишина, от которой Дэни всякий раз немного нервничает. Он опускается на краешек стула, который ему отодвигает откуда не возьмись подоспевший слуга, и кладет руки на колени, ладонями кверху, чтобы еще раз убедиться, что повязка не очень заметна. Хочется пить, и молодой человек просит воды, и хотя он дважды чистил зубы, ему кажется, что от него пахнет виски. Зубы чуть лязгнули о хрусталь, и Дэниэла замерла, ей показалось, что она слышит шаги Эрхарда. На щеках вспыхнул румянец. Дэни любил своего мужчину. Он боялся его. И уважал. Как отца...

30

Каждодневно повторяющиеся ритуалы – вот что дарит ощущение нерушимости жизненного благополучия. Чем ты старше, тем больше привязываешься к исполняемым тобой традициям, пока тебя не начинают называть консерватором, неким редкостным ископаемым за приверженность вышедшим из моды привычкам, но тебя это уже нисколько не может волновать и несмелые выпады вызывают лишь насмешливую улыбку.
Богатство, вкус и роскошь – это привычка. Стек из чёрной телячьей кожи с витой ручкой, неизменно появлявшийся на столе по правую руку от хозяина за ужином – это ритуал, нарушение которого могло бы вызвать удивление и беспокойство. Также как соблюдение вежливости, безупречности внешнего вида и дотошной пунктуальности. И их следовало исполнять, вопреки всему – таковы были правила в царстве господина Эрхарда. К счастью, юный друг успел возвратиться точно к ужину, и когда мужчина вошёл в обеденную залу, Дэниел уже сидел, сжавшись на кончике стула с высокой спинкой.
Невольная тёплая улыбка скользнула по тонким губам. Похожий на только что распустившийся цветок, любовник застыл, будто розовая хризантема под стеклянным колпаком, покорный тому, чтобы им любовались, не смея дотронуться до нежных лепестков, готовых увянуть от неосторожной ласки. Под пристальным, изучающим и спокойным взглядом юноша словно расцветал, его бледная кожа, сравнимая по тонкости с китайским фарфором, будто начинала лучиться изнутри мягким манящим сиянием. Гибкое и сильное тело было скрыто под ворохом кремово-чайных кружев. Корсет туго стянул пресс, и Дэниелу приходилось дышать, как женщине, набирая воздух в грудь. Взгляд синих глаз под бархатной тенью светло-золотых ресниц сегодня был не просто пленительно робким, как обычно, а даже испуганным. Видимо, младший друг сожалел о своём опоздании, но раз Дэниела появилась вовремя, господин Эрхард решил её не наказывать. То, что его Принцесса изрядно напилась и к тому же изранила ладонь, он ещё не заметил.
Видел ли господин Эрхард в своём любовнике что-то большее, чем предмет восхищения, предмет, которым он владел, как он думал, по праву человека, которому всё всегда дозволялось? Несомненно. Но непорочная красота Дэниела, под которой скрывалось невинное инстинктивное бесстыдство молодого хищника в брачный период, занимала одно из первых мест в ряду присущих юноше достоинств, как и его несравненное послушание. Одно лишь вызывало беспокойство Эрхарда – тёмное прошлое его партнёра, о котором можно было лишь догадываться по туманным намёкам, спутанным, а порой и невероятным рассказам. Как все испанцы, пусть он таковым и являлся лишь наполовину – мать была англичанкой – господин Эрхард был суеверен, и потому он против собственного желания проникался затаённым ужасом к тем легендам, о которых доводилось слышать, но никогда не давал волю этому чувству, скрывая его внутри.
Эрхард приблизился к любовнику и обнял его ладонью за плечи, погладив так осторожно, чтобы не оставить заломов на воздушных воланах.
- Здравствуй. Ты сегодня чудесно выглядишь, мой мальчик… - тихо сказал мужчина, опустив взгляд на изысканный наряд Дэниела и вновь посмотрев тому в глаза. - Спасибо, что пришёл вовремя.
Он помедлил, но ничего не добавил и, улыбнувшись узкими краями рта, проследовал к своему месту. Разворачивая салфетку, Эрхард сделал прислуге знак подавать на стол.
- Были дела?
Негромкий сдержанный голос без труда перекрывал отделявшее любовников расстояние. В первые минуты ничто не выдало волнения господина Эрхарда по поводу повязки на руке Дэниела.

31

Эрхард. Словно шелест птичьих крыльев. Приглушенный шепот и пленительная мука обладания. Дэниел подумал об этом в считанные секунды, когда почувствовал запах любовника. Это был особенный аромат, свежий и тонкий, словно порез от бритвы на изгибе бедра. Душистая мускусная эссенция и горьковатый гель для душа, который смягчал кожу после бритья в паху.
Трепет ресниц, и бурно вздымающаяся грудь, словно у женщины, которая надела слишком тесный корсет, отчего скобы впиваются в ребра, заставляя усмирять дыхание. Дэниел опустил глаза, чувствуя, как заливаются краской щеки, кажется, было немного душно, но сидеть полагалось только прямо, и развалиться на стуле было немыслимо.
Он боялся Эрхарда, сейчас именно боялся, потому что хорошо знал, что испортит настроение тем, что пьян, а главное тем, что порезал руку. Пронзительный взгляд, легкий стук рукояти стека о стол, и сердце понеслось, словно безумное. Лихорадочный поиск оправданий, чтобы объясниться. Желудок стянуло от страха, но Дэниел хранил непроницаемое выражение лица и, понимая, что румянец его выдает, выдумал новую историю о слишком жарко натопленном камине. Может быть, сказаться больным? Но молодой человек обладал воистину невероятно крепким здоровьем и простуда сторонилась его, словно он был чумной, а может быть, головная боль?
Белозубая улыбка и почтительное «Здравствуй» в ответ…
Но ведь Эрхард никогда не наказывал без причины, ведь его принцесса не давала повод. Она могла быть чуточку шальной, капризной, игривой, но безупречное послушание делала игру приятной для тела, и Дэниелу даже нравилось кокетливо приподнимать пышные юбки, чтобы любовник мог полюбоваться на изящный чулок, кружевное белье и стройные ноги. Быть отшлепанным – это всего лишь выбранный статус, которого Дэниел не хотел лишаться, потому что ему нравились такие игры. Но быть выпоротым…
Молодой человек смотрел на начищенное до блеска серебро и отчаянно старался сидеть прямо, он надеялся, что от запаха еды его не вывернет на ковер. Немного беспомощная улыбка на похвалу и робкая попытка спрятать ладонь в складки юбки. Эрхард был слишком респектабельным, чтобы ценить дешевые развлечение, кроме того, он обладал тонким вкусом, и не посещал заведений, где обреталась всякая шушера. Шушера, в компании которой его принцесса и напилась, теша свои кошмары и утоляя свою боль какими–то безумными видениями. Дэниел чуть сжался от вопроса, но чуть улыбнулся, словно собираясь поведать нечто необычное, пока слуги подавали на стол, молодой человек молчал. И ему совершенно не хотелось есть, но он взял приборы и, аккуратно придерживая сочное мясо, отрезал ножиком маленький ломтик, опустил в брусничный соус и отправил в рот. Медленно прожевал, слизнув яркую каплю с губ и только после неторопливого и выдержанного начала трапезы поднял глаза на Эрхарда:
- Я ходил в лавку к Джефу, хотел посмотреть… И немного гулял.
Синие глаза были чистыми и невинными:
- Как прошла встреча?
Дэниела колотило от напряжения, но с Эрхардом он научился вести себя благоразумно, излишняя порывистость и импульсивность не нравились любовнику.

32

Стоило лишь обратиться к нему голосом, в котором звучали всегдашнее спокойствие и властное добродушие, как Дэниел подобрался, окружив себя аурой настороженной молчаливости, прикрытой избытком юношеской скромности. Незримые сокращения напружинившихся мускулов, плавный тугой изгиб склонённого торса, особый разворот плеч. Дэниел прекрасно знал, что подобный тон не был показателем действительно хорошего расположения Эрхарда.
Когда любовник чувствовал себя провинившимся, то сразу выдавал свой испуг. Опущенная голова и осторожный взгляд со сквозящим в нём целеустремлённым желанием проникнуть в мысли хозяина, за чёрные бездонные дыры в тёплой мякоти белков. Похожие на горлышки револьверных дул, глаза мужчины выражали одновременно всё и ничего. Выбор между полным отрешением, механическим равнодушием и провидением, божественным избавлением от бесславной горькой участи.
Но как бы ни сложилось, какое бы решение ни возобладало, не было ничего более неосмотрительного, чем заглядывать в эти дула, испытывая терпение Эрхарда на прочность. Любовник решил не не договаривать, что было очень, очень неприятно.
Мужчина мягко улыбнулся, словно бы безоговорочно соглашаясь со всем заранее. Ужин начался как обычно. Каминное пламя разливало тёплое и лучистое сияние. Не омрачённый опозданием вечер, тихий разговор, соблазнительная сочность блюд, освещённых белыми свечами, огоньки которых походили на волшебных танцующих сильфид. За тёмными окнами шуршал нескончаемый осенний дождь, под которым поникли ветви деревьев в саду.
Когда же время трапезы почти подошло к концу, и Дэниел мог ошибочно убедить себя в том, что любовник ничего не заметил, непринуждённый обмен ничего не значащими фразами внезапно прервался. Эрхард довольно сухо поинтересовался:
- Что с рукой?..
Имело ли смысл обманываться ожиданием незамедлительного ответа? Мужчина повернул голову, дав короткий знак прислуге. Все поклонились и торопливо, без шума вышли, оставив господ наедине. Последовал приказ:
- Подойди ко мне, мой мальчик, и принеси свой десерт.
Ни тени раздражения, скорее наоборот. Тон доброжелательный и мягкий. О том, что любовник не подойдёт, не могло быть и речи, поэтому Эрхард даже не стал следить за ним, приступая к десерту. Но пускать Дэниелу снова за стол он не собирался. Хозяин указал место своему провинившемуся любовнику справа от стула, велев поставить блюдце с десертом на пол и забыть о приборах.

33

Поднял глаза на Эрхарда и тут же торопливо опустил взгляд в тарелку. Выдавливал какой-то пустой лепет, а сам леденел от страха. Он знал, что его состояние для любовника - открытая книга, но с мучительным наслаждением продолжал убеждать себя в том, что именно сегодня он ничего не заметит. Это было просто мальчишеское упрямство. Нет-нет, а лихорадочная мысль, что Господин не заметит повязку, мелькала в голове у Дэниела, и он заметно веселел, и даже начинал дышать спокойнее, почти считая мучительные минуты до окончания ужина. Но внезапно сухой тон заставил его замереть, словно затравленное животное, попавшееся в силок и следящее за приближение охотника. Вилка со звоном упала на пол.
Дэниель побледнел, смял салфетку, нервным движением убрал за ухо выбившийся локон и замешкался. Понимая, что момент для ответа упущен, сжался и робко взглянул на Эрхарда... Что-то в духе «Я... не» так и застыло на губах тихим выдохом, и когда мужчина крайне доброжелательным тоном приказал подойти, Дэниела вцепилась в край стола, зрачки расширились от страха. Принцесса знала своего Господина, и чем мягче были интонации, тем свирепее зверя они скрывали…
Она поднялась и неуверенно взяла тарелку. Под жестким корсетом между лопатками заструился холодный пот. Длинные ресницы задрожали, словно от любовника шел разряд электрического тока, продирающего до костей. Почти неслышный легкий шаг, ноги в изящных туфлях ступают, словно по битым стеклам. Шаг. Второй. Третий. И почтительно склоненная голова, потому что подходит к своему Господину. Не отрываясь, смотрит на его кисти, безукоризненные манжеты, и снова в глаза бросается стек. А еще пушистый бисквит десерта, сочные фрукты, тонкое кружево салфеток и запах парфюма Эрхарда, от горьковатой свежести которого сосет под ложечкой. Дэниел ловит указание сесть на пол у кресла любовника, и подчиняется безропотно, торопливо и аккуратно подобрав юбки, опускается на колени. Бутон чайной розы, брошенный к ногам могучего хищника, которому будет достаточно ленивого удара лапой, чтобы сломать свежий цветок.
Принцесса стискивает кулак, чувствуя, как повязка пропиталась выступившей кровью, смешанной с потом, и по-прежнему прячет ладонь в складках своей юбки. От приказа заалели скулы, но она не осмеливается и рта раскрыть, чтобы попросить Эрхарда. И о чем же теперь? Дэниела смотрит на свой десерт, и ей кажется, что это кишащий червями, гниющий кусок человеческой плоти, все плывет перед глазами, когда она наклоняется низко-низко и по-собачьи слизывает кремовый вензель, венчающий сочную порцию пирожного…

34

Звон упавшей в полной тишине вилки прозвучал с отчётливой пронзительностью, мужчина едва сдержался, чтобы не поморщится. Робкий неразличимый протест, коралловые губы вздрагивают и сжимаются. Шорох одежды и крадущиеся шажки... Мальчик всерьёз разволновался, раздражение схлынуло, и Эрхард мысленно устыдился излишней строгости своего тона – сколько раз он себе говорил, что с Дэниелом нужно вести себя осмотрительно и чутко, ведь целью старшего любовника было не запугать юношу до полуобморочного состояния. Целью было пробудить в нём совершенно иные чувства, нежели желание немедленно куда-нибудь спрятаться от немигающих чёрных глаз с холодным лукавым прищуром.
Принцесса подошла и плавно опустилась к ногам, поставив свой фруктово-бисквитный десерт на шахматный мрамор. Скорбящая Дева Мария, и та не смогла бы выглядеть в своей добродетельной невинности более покорной жестокой необратимости судьбы. Образ настолько возвышенный, эфемерный в своей идеальности, что Эрхарду, украдкой следящему за Дэниелом, порой казалось, будто мальчик смеется над ним, разыгрывая умелый спектакль и пряча веселье во взгляде под опущенными ресницами. Подобные сомнения способны были ослепить яростью до полнейшего безрассудства, но мужчина ещё ни разу не находил им подтверждения. Дэниел оставался для него своего рода загадкой, и от того, должно быть, острота чувств между ними не угасала, а становилась всё более пылкой и смелой в искусстве плотского удовлетворения.
- Не бойся, Дэниел… мне просто нравится смотреть на тебя, когда ты у моих ног. Ты так красив, мой мальчик… – тихо проговорил Эрхард, явственно ощутивший, как при виде склонённого в откровенной позе любовника его окатывает жалящий жар. Но низкий и спокойный голос даже не дрогнул:
– Расскажи мне, что с твоей рукой. Не мучай меня, будь снисходителен. Я не буду тебя ругать, если ты считаешь, что я должен поощрять такое твоё поведение… когда ты просто не хочешь рассказать мне, что случилось, как будто я не имею права знать этого.
Внимание полностью переключилось на Принцессу. Стек коснулся края щеки и ласково погладил заалевшую скулу юноши, чуть сдвигая аккуратно уложенные пряди. От Дэниела исходил неуловимый, нежный аромат, предупреждающий всякое стремление применить грубое насилие. Он мог стерпеть всё, в этом Эрхард не сомневался, но куда более привлекала добровольная внутренняя потребность юноши подчиняться и испытывать всевозможные сексуальные прихоти своего партнёра.
- … Ты действительно так считаешь?
Пока Эрхард говорил, он успел подняться из-за стола. Мерцание свечей мягко отражалось в тёплом агатовом взгляде, заскользившем по изгибу спины любовника к пышным кремовым юбкам. Он любовался очертаниями округлых ягодиц под пеной лёгких тканей. Кожаная петля чёрного стека погладила Дэниела по позвонкам открытой сзади шеи и ободу изящного ошейника.

35

Дэниелу иногда было интересно посмотреть в глаза Эрхарду в мгновения, когда следовало опуститься перед ним на колени и рассматривать подошвы его туфель или кафель, но этого он себе не позволял. Прежде всего, не хотелось нарушать сокровенный ритуал, который волновал и притягивал молодого человека, ведь ощущение себя вещью любовника приносило сладострастное удовольствие. И до дрожи нравилось ждать, когда стек коснется подбородка. Признавался ли Дэниел своему Господину, что от унижений, которым он подвергал свою принцессу - ее порочная душа трепетала как пойманная в сачок бабочка, раня крылышки о перепонки сетки, приносящие неизменное наслаждение?
Сейчас он ее снова унижал, и мягкая истома наполняла все ее существо и, наверное, она вот-вот почувствует, что теплеет кружево белья от мускусной эссенции, которая выдавала Дэниелу не хуже, чем запылавшие щеки.
Прохладная кожа стека почти с любовью провела по щеке, и молодой человек прикусил белоснежными резцами нижнюю губу, чувствуя крошево мурашек, рассыпавшееся по спине. Тончайший слой помады. Капелька слюны выступила как бусина росы на тугом стебле. Голос у Эрхарда был низким и завораживающим, и почти болезненным удовольствием было его просто слушать. Как-то Дэниел в тайне от любовника записал его на диктофон и включал, чтобы послушать перед сном. Голос на пленке и несколько фотографий, которые молодой человек с ревнивой подозрительностью оберегал от всех и постоянно перепрятывал в разные укромные местечки своей комнаты.
- Господин обязательно должен знать, что делает его Принцесса, - у Дэниела голос был довольно тихий, но мелодичный, а в минуты возбуждения или близости густой и бархатистый, словно потирающий ласковой лапкой котенок. Вероятно, он бы хорошо владел исполнительским искусством, если бы отец позволил ему заняться пением…
И все же Эрхард так строил фразы, что она почувствовала себя виноватой. Принцесса любила своего Господина особенной любовью, но времени разбираться в себе ей постоянно не доставало, кроме того, страстью к саморазрушению Дэниела не страдала, и если ее до смерти напугал страшный карлик, похожий на Эрхарда, то не была ли она слишком пьяна для начала?
Равнодушный и прохладный стек покалывал изгиб спины, словно голодный зверек, которому позволили почертить языком между ног, и Дэниел, который сам же любил, когда Эрхард гладил его кожаной петлей, склонился чуть ниже:
- Я заслужил... наказание, Эрхард... я должен был сразу рассказать, - виноватый тон и почти шепот, потому что признавался в собственной небрежности, а разве она нравилась любовнику?
Рука высвобождена из складок юбки и послушно развернута ладонью вверх, чтобы Господин увидел повязку:
- Ты все должен знать про меня… я просто не хотел расстраивать, я думал, что все пройдет раньше, чем ты обратишь внимание.
А дальше короткий и немного бессвязный рассказ о нескольких порциях скотча, но уже все выветрилось, «правда-правда». Испугавший образ страшненького карла. «Я просто был не в себе, Эрхард, правда-правда…» Дэниел стих, чуть сильнее выдохнув, потому что когда рассказывал, сдерживал дыхание, чтобы голос совсем-совсем не дрожал…

36

Дэниел бессвязно пролепетал более-менее правдоподобную историю. Страх его показался преувеличенным, что легко можно было списать на юношескую восприимчивость, изрядное количество потреблённого алкоголя, полумрак бара и неотъемлемое стремление любого рассказчика придавать значение незначительным деталям вплоть до мистицизма. Нет, Эрхард никогда бы не подумал обвинять своего любовника во лжи, но напивался тот по сложившемуся представлению крайне редко, и спиртное, по всей видимости, ударяло в голову безотказно. Естественно, то что Дэниел не побрезговал и не испугался в одиночку посетить какую-то вонючую дыру, то, что он, будучи пьяным, подвергал себя опасности, не задумываясь о том, как отреагировал бы на это Эрхард, возмутило того больше, чем чёртов уродец, случайно пробежавший мимо окна забегаловки, когда там сидел любовник.
Дэниел поднял руку и продемонстрировал раскрытую ладонь. Повязка выглядела ужасно. Она была ещё чистой, но кровь, проступающая сквозь белый бинт неровными пятнами, наводила на мысли о таких вещах, как заражение, опухоли, гнойники, шрамы, ампутация, конец карьеры успешной модели… Эрхард волновался за своего любовника, иногда даже слишком, но он не бросился к ногам юноши, не схватил его за руку, краснея от гнева и вопрошая «что же это, что же это такое?!» На гладком, идеально выбритом лице с ямочками у приподнятых углов рта отразилась тень сомнения – и только. Следовало помочь своему мальчику. Следовало его наказать. Эрхард не долго выбирал, что сделать в первую очередь. Он напомнил Дэниелу о десерте, коротко и мягко приказав:
- Ешь.
Какое впечатление произвела на старшего любовника исповедь, осталось неизвестным, но было ясно, что так просто он всё не оставит, это было не в его характере. Мужчина отошёл к входной двери и отдал короткое распоряжение. О чём он говорил, с такого расстояния Дэниел не мог услышать, но слуга быстро удалился, о чём возвестил стук лакированных каблуков по мраморному полу. Ещё через некоторое время две молодые чёрные служанки молча убрали остатки ужина, стараясь не смотреть на молодого господина. Разрешения подняться на ноги не было.
Сам Эрхард удалился к большому арочному окну, он сидел на низком, обитом белой тканью диване, положив локоть на резную спинку. Стек лежал рядом на сиденье. Казалось, происходящее вокруг совсем не занимает хозяина. Вот они с Дэниелом вновь остались одни, но мужчина не позвал к себе любовника и полуобернулся в сторону окна, минута за минутой слушая монотонную музыку дождя, прерываемую лишь треском дров в камине. Эрхард не менял своего положения вплоть до тех пор, пока дверь с тихим скрипом не отворилась и низкий, сочный, бархатистый голос не прервал затишье:
- Вы звали меня, мастер?
Эрхард повернул лицо, пламя камина высветило хищные и спокойные черты. На пороге залы, почтительно склонив голову, стоял Том. Наспех натянутая белая рубаха, пропахшая сеном и конским потом, едва застёгивалась на широкой груди, закатанные до локтей рукава обнажали крепкие мускулистые руки с большими пальцами, огрубевшими от тяжёлой работы в конюшне. У парня были крупные черты лица, выражение которых подсказывало, что тот отнюдь не обделён умом и природной смекалкой.
Том был самым лучшим чёрным конюхом в доме господина Эрхарда, и ему хозяин доверял все свои дела, связанные с уходом за породистыми жеребцами.
- Да, Том, - задумчивая и тёплая улыбка скользнула по губам Эрхарда. Он кивнул на свою Принцессу. – Ты давно хотел объездить эту норовистую кобылку?.. – воцарилась недолгая пауза. Том не нашёлся, что ответить, и хозяин продолжил. - Идите ко мне.
Голос немного помрачнел и стал тише:
- … Дэниела, тебя тоже касается.

37

Просто «ешь» и ни слова больше, и Дэниел послушно склонился к своему десерту, стараясь подавить обиду. Хотелось вмазаться лицом в этот размокший от языка бисквит и назло выпачкаться как безмозглый щенок. Да, он обиделся и вскипел от бессилия, ведь ему действительно было страшно, ведь он просто не знал, как избавиться от наваждения, и он же все рассказал, почему же Эрхард просто ответил «ешь» вместо того, чтобы…
А вот «чтобы» что, принцесса не понимала, иногда ей казалось, что Господин слишком замкнут, и даже она не в силах подойти к нему достаточно близко. Дэниела слушалась любовника беспрекословно, черпала вдохновение в его властности, но иногда ей казалось, что с ним она проваливается в Бездну. Воспоминание об отце, о карле, о детских играх, которые обычно прерывались так некстати, о платьях и грязном сексе, теперь еще о ладонях Эрхарда, об улыбке Эрхарда, о ночах с Эрхардом.
Вошел слуга, и Дэниел не услышал, о чем он говорил с любовником, старательно вылизывая тарелку и даже получая некоторое удовольствие от тошнотворной сладости, и понимая только одно – Господин собрался наказать его. За скотч, а главное, за порезанную ладонь, ведь молодой человек знал, что Эрхард признает только совершенство, и если бы хоть один волосок был пропущен во время бритья, то и за это бы последовала экзекуция.
С полу хорошо были видны ноги служанок, которые бесшумно убирали посуду, и хотя Дэниела они звали «хозяин», и он привык при слугах опускаться перед Эрхардом  и мог выполнить любой его приказ, но все же его мучило чужое присутствие. Унижало присутствие черных. Он их просто не выносил, наверное, дело было в отце, который плевал в сторону «нигеров» сквозь зубы и тщательно оберегал Дэни от дружбы с «подобным сбродом». Мальчик прежде никогда не задумывался о расовом превосходстве, но не слушаться отца он не мог и поэтому делал, как говорил папа. Повзрослев  же, просто смотрел как на пустое место, и только в доме у Эрхарда вспомнил, что на черных следует обращать внимание. И принцессе это было неприятно. Но любовник не позволял подняться, и Дэниела продолжала сидеть на коленях у его кресла, снова спрятав ладонь в складках юбки.
Дождь стучал словно в висках, заставляя молодого человека все больше нервничать. Просто Эрхард так долго молчал, что Дэниел собирался было нарушить тягостную тишину, и тут вошел Том. Его Дэниел знал очень хорошо, хотя за все время пребывания в доме любовника не обменялся с конюхом ни словом. Принять поводья из рук так, чтобы не соприкоснуться рукой, даже затянутой кожаной перчаткой. Насмешливо оскалиться в ответ на взгляд, который принцесса считала неподобающим. Иногда так и подмывало сделать что-нибудь гадостное, но Эрхард был доволен работником, и все шальные идеи выветривались из головы Дэниела, едва он об этом вспоминал.
Сейчас же происходило то, от чего голубые глаза принцессы широко распахнулись в изумлении, словно она ослышалась. Она даже не сообразила, как следует среагировать на услышанное, первая мысль, что она просто ослышалась. Паника во взгляде, когда Господин приказал подойти. Не видя ни Тома, ни обстановки - ничего, кроме Эрхарда, Дэниел поднялся, не чувствуя ног и не понимая, как подошел к диванчику. Вцепился мертвой хваткой в его колени, оседая перед ним на пол:
- Эрхард, Эрхард… послушай, ты не можешь так поступить, - пальцы в костяшках побелели, так сильно стиснул ими ноги любовника, - я…
Звенящий от волнений голос сорвался:
- Прости… но это просто царапина, видишь уже ничего нет!
Дэниел торопливо содрал повязку, показывая ладонь. Розоватый подсохший подтек и глубокая бардовая полоса поперек нее...

38

Порой, замечая вот такой взгляд Дэниела, в котором испуг смешивался с неприкрытым отвращением к «черномазому», Эрхарду становилось интересно, как бы тот себя повёл, если бы узнал, что старший любовник изредка проводит время с темнокожим потомком абида, умеющим не только обхаживать и укрощать строптивых жеребцов, но и оказывать услуги несколько иного рода своему мастеру в моменты продолжительного отсутствия молодого господина. Цвет кожи? Неравенство положения в обществе? Да разве что-то могло стать преградой для удовлетворения желаний такого человека, как Эрхард? Смешно было бы предположить подобное, предрассудки лишь забавляли его. Но, конечно, хозяин никогда не испытывал того, что уготовил провинившейся Принцессе, и в какой-то степени понимал её неприятное изумление. Неизбежно пойдут слухи, толки… разве этот пёс, уверенный в благорасположении хозяина, сумеет удержать язык за зубами после того, как по просьбе самого мастера возьмёт юного любовника на его глазах? Эрхард знал, что сумеет, если Том не захочет потерять работу, свободу и жизнь. А вот знал ли Дэниел? Да и вообще занимало ли его сейчас что-нибудь, кроме мысли, что вскоре его чистейшие белые ягодицы будут осквернены грязным прикосновением чернокожего?
Разве что надежда на уклонение от грозящего наказания. Полный решимости, Дэниел подошёл, сел к ногам и, заволновавшись до того, что впился пальцами в колено Эрхарда, сказал непростительную глупость, которая затушила слабый огонёк сомнения, разгоревшийся было в душе старшего любовника. Мужчина посмотрел поверх головы юноши, делая Тому знак остановиться и ждать своей очереди. Парень тут же прирос к полу в нескольких шагах от дивана, наблюдая за господами с монументальным спокойствием того, кто готов был повиноваться малейшему приказанию господина.
- … Не могу? – с нажимом переспросил Эрхард. Он бережно подхватил поднятую ладонь Дэниела и склонился, чтобы нежно коснуться губами багрового пореза. Язык повёл по розовому подтёку с привкусом крови и пота, стирая его. Мужчина заговорил отчётливым шёпотом:
- Тебе не нравится Том, любовь моя? А вот ты всегда ему нравилась. Я попрошу его быть осторожным… - голос повысился. - Ведь ты будешь осторожным, Том? Ты не сделаешь больно моей маленькой Принцессе? – взгляд поднялся от широко распахнутых голубых глаз к конюху, стоящему за Дэнелом. Тот слегка поклонился:
- Нет, хозяин. Я не сделаю больно молодому господину, - тихо отозвался Том, которому хватило разума понять, что происходит. И что любая ошибка может обратить на него ледяное бешенство, овладевшее хозяином. Эрхард с сомнение посмотрел на любовника и задумался на несколько минут, по прошествии которых проговорил гораздо мягче:
- Тогда выбирай, мой мальчик. Либо ты отсосёшь ему, либо мне, пока другой будет трахать тебя. Ты заслужил своё наказание – теперь расплачивайся.
Короткий кивок Тому, слуга медленно и бесшумно подходит ближе, хмуро взглянув на юношу. Он уже, наверно, так и представлял, как перламутровые зубки со всей силой вонзаются в возбуждённый член. Парню было приказано спустить брюки до щиколоток, и он незамедлительно исполнил повеление. Эрхард же оставил заботу о своих брюках рукам Дэниела, какую бы позицию для своего любовника тот ни определил.

39

Прежде, чем Эрхард переспросил, Дэниел уже понял, что совершил ошибку, и теперь все его беспомощные потуги выглядят жалкой попыткой избежать наказание. Подобие вымученной улыбки в ответ, и поспешно опущенная голова, когда любовник заговорил со слугой. Все казалось каким-то сном…
Вот Господин берет его ладонь, тепло касается губами, ведет языком, и от слюны невольно жжением налился порез, но Дэниел только чуть выдохнул, понимая, что вывел Эрхарда из себя и теперь только полное повиновение позволит ему вернуть хоть капельку его расположения.
Сердце колотилось, как бешеное, когда услышал этот краткий обмен фразами, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Каждое слово, произносимое Томом, заставляет юношу трепетать от унижения, сознание туманится и, казалось, конца и края не будет этому шороху убийственных и клейких тавро. Реплик. Черный конюх не сделает больно белокурой принцессе. Дэниел беззвучно повторяет про себя это, теперь он просто сложил руки на коленях, и смотрит на Эрхарда, даже не пытаясь больше просить. Кажется, слуга подошел почти вплотную, и острый запах незнакомого мужского пота ударил в ноздри, словно швырнули в лицо глиной. Мягко. Вязко и смачно, так, что юноша густо покраснел, ощутив, как волна чужой похоти забирается в вырез платья. Принцесса стиснула ладони, и, купаясь в собственном стыде и жаре, думала, что ей, возможно, следует поучиться почтительности у Тома, и что с такой готовностью оттрахать любовника собственного хозяина не каждый бы решился. Эрхард мог спустить с нее три шкуры, но вот Том… Дэниел не мог успокоиться ни на минуту, и все мысли вращались вокруг этого потнючего гиганта. Пропахнуть им казалось чем-то неправильным, таким неправильным, что принцессе показалось, что у нее потянуло внизу живота. Она была неспособна сопротивляться двум мужчинам, тем более, что один из них приказывал ей…
Зрачки расширились, заливая радужку черным, когда Господин своим бесконечно мягким и глубоким голосом предложил просто выбрать. Дэниела словно отстегали голого перед всеми «черномазыми» из Африки, но на этот раз он лишь покорно слушал любовника. Щеки цвели пурпуром. Даже шея порозовела, и туго стянутая корсетом грудь вздымалась так бурно, словно ему не хватало воздуха. Это было мучительно - просто дать ответ. Время сейчас напомнило воск, от которого на нежной коже остаются ожоги, если жечь слишком долго:
- Я ему отсосу… - губы, наконец, шевельнулись, и юноша безропотно взялся за пряжку брюк Эрхарда, поднял на него глаза, - сделаю, что скажешь, только бы ты простил глупую принцессу...
Осторожные и мягкие прикосновения, Дэниел знал, что торопиться не стоит. Подушечки пальцев, лаская, прошлись по скобе, чтобы вытянуть кожаную змею. Звякнула пряжка, и в тишине, когда слышалось только дыхание мужчин и движение дождя, мерно барабанящего в подоконник, показалось, что хрустнул серебряный канделябр под ногой великана. Ловкие пальцы справились с пуговкой и молнией. Теперь оставалось только немного потянуть брюки вниз. Юноша замер, тихонько проводя ладонью по паху  любовника. Сейчас Дэниел думал только об Эрхарде, забыв, что за спиной у него Том...

40

И вот, Том стоит со спущенным штанами, не смея снять обувь, Эрхард сидит на диване, с расслабленным видом отклонившись к тканевой спинке, и оба смотрят на молодого человека в нежно-кремовом женском платье на полу между ними, оба ждут, что он скажет.  Одно слово отделяет их всех сейчас от того, чтобы событие приняло иной, более благоприятный для юноши оборот. Но хозяин не прощает своего любимого, не приказывает конюху убираться к дьяволу и оставить его одного со своей раскаявшейся Принцессой. Тому не видно, как Дэниел мучительно заливается краской стыда ещё до того, как Эрхард предлагает выбирать между ним и слугой. Что же заставило его покраснеть? Неужели праведный гнев? Или колющий сердце страх?.. Или жаркая ладонь сладострастия жадно повела между затянутыми в кружевные чулки бёдрами, пообещав такого удовольствия, о котором раньше не смел и помыслить?..
Юноша нервно стиснул руки, тем самым заставив мужчину вспомнить о том, что он сорвал повязку. От непристойного предложения, точнее будет сказать приказа, едва ли не воспламенился, задышав прерывисто, взволнованно. Не поднимая глаз, шепнул «…отсосу». Было не похоже, что ситуация оставляет Дэниела оскорблено равнодушным. Совсем нет, напротив. Решимость приобрела характер тихой уверенности, что старший друг винит любовника и только по этой причине вызвал готового на всё слугу. Читая без труда обуревающие юношу эмоции в выражении его посерьёзневшего лица, Эрхард отказался от сиюминутного желания переубедить Принцессу и развеять её ложные сомнения.
Дэниела правильно расценила промедление господина, и мужчина расставил ноги шире, чтобы нежные бледные руки  могли дотянуться до ремня, расстегнуть пряжку и пуговицу с молнией на брюках. Движения сдерживались. Именно так любил Эрхард. Именно так их можно было прочувствовать до дна. На время они оба забыли о том, что не одни здесь, что посторонний, ввязавшийся в их интимный союз силой обстоятельств и волей хозяина, не сводит фиолетово-чёрных глаз с двух гибких грациозных зверей – взрослого и юного, в чём-то схожих как две капли воды. Тайна гармонии крылась в их синхронных действиях. Руки не мешали друг другу и не сталкивались в суетливой торопливости, они проскальзывали, касаясь рукавами, кожей, словно змеи в прозрачной воде. Завораживающее единство, будто каждая частица их тел располагала тысячью пар внимательных глаз, следящих зорко, чтобы не дать нарушить притягательный танец, в который неуловимо хотелось погрузиться самому. Чтобы ласково гладить также медленно и плавно, касаясь точно там, где нужно, точно так, как требуется…
Том наблюдал за тем, как хозяин склоняется к молодому господину, как ладонью он придержал того за подбородок, как замер на миг, близко всматриваясь в юношу, будто удав, гипнотизирующий беззащитного перед его ядовитыми клыками зверька. Ядом были поцелуи надменных губ. Ядом была страсть, невидимая, как и бушевавшая до того ярость, но столь ощутимая, что кожу покусывал морозный озноб. Ядом был взгляд, становящийся знойным и манящим от вожделения, опасно, неодолимо зовущим, словно бродящие на болотных топях туманные огни. Кто бы устоял против этой опаляющей порочной тьмы, прикрывшейся золотистыми от света пламени веками, когда приоткрывшиеся, влажные от дыхания губы Эрхарда прильнули к мягким губам Дэниела, сладким от помады? Хозяин вздрогнул, и по тому, как он сильнее впился в своего любимого, целуя его всё менее осторожно, Том понял, что тот запускает юноше в рот язык и лижет его, переполняя своей горячей вязкой слюной. О таком парень мог лишь мечтать. Хозяин целовал только свою Принцессу.
Эрхард опустил свободную руку и прижал пышные юбки, сквозь ткань поглаживая член юноши. Пальцы подрагивали, срывало дыхание, и голову начинало кружить. Дэниел был бесконечно обольстителен. Ослепительно хорош. И когда мужчина немного отодвинулся, напоследок поведя концом языка по изгибу верхней губы любовника, едва хватило дыхания прошептать:
- Дай руку, мой любимый. С порезом…
Эрхард достал из кармана белоснежный батистовый платок, чтобы обвязать его вокруг ладони на то время, пока нельзя будет наложить стерильный бинт. А пока завязывал, продолжал тихо говорить, рассчитывая на то, что и Том услышит начало фразы:
- Я хочу, чтобы ты снял юбку и трусы… - Эрхард склонился к розовому ушку любимого, с лукавой улыбкой горячо прошептав. – А потом прикажи, чтобы черножопая шлюха полизала тебе между ягодиц, душа моя.