Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Бездна: Скотская кадриль" » Сокровищ чудных груды спят » Бонпол, залы для проведения Открытого Вечера Искусств


Бонпол, залы для проведения Открытого Вечера Искусств

Сообщений 21 страница 37 из 37

21

Звуки и запахи, блики света и колыхания воздуха знакомо складывались в бесхитростное полотно маленькой почти драматичной сцены с любопытным, однако, на сегодняшний день составом актеров. Аль ни на секунду не усомнился, что выбрал верный шепот, указавший ему следовать за Верховным Инквизитором. Вокруг него всегда будет, что отметить пытливым серым глазам. Отметить и занести в память мазками цвета и штрихами осторожного твердого, царапающего бумагу карандаша.… Потому что голос священнослужителя именно царапает, подзывая ближе, выманивая из привычной тени и вводя в круг действующих лиц этого практически абсурдного спектакля.

- Альбин Роудел. Выпускник семинарии при Храме Неба, господин Верховный Инквизитор.
Мужчина вряд ли нуждался в пояснениях, но устав требовал дать эту, излишнюю на первый взгляд, информацию. Ни имени, ни своего положения Аль не скрывал и не стыдился… Хотя теперь каждый из присутствовавших знал, с кем он  столкнулся в небольшом лифтовом холле. Даже безумец… Дерек. «Дерек Теллер» - принес чуть раньше уверенным росчерком тушевого пера, голос начальника охраны. И уже гораздо мягче, но столь же уверенно: «В тихом омуте». Или мягкой россыпью графита по листу в ответ на эту невольную, скорее всего, выдрессированную годами подобной службы, жесткость – слова слепого музыканта, оказавшегося, видимо, одним из пострадавших: «Не надо… Он ничего не сделал плохого».
Каждый из этих людей уже сложил свое мнение и вынес свой вердикт. По их словам никого не осудят ни на муки, ни на смерть, но у любого из присутствующих одна идея – судить. Убежденность в том, что они имеют на это право или Божью мудрость. Винить или оправдывать – все равно… Главное – высказать собственное мнение и приложить свою печать к жизни этого несчастного умалишенного.
А ведь единственный, чье слово будет иметь реальный вес и силу, - здесь же. Стоит рядом и вглядывается в строчки больничного досье, словно отыскивая там подтверждения или опровержения нарастающему ропоту о вольнодумстве.
Только он один имеет право говорить от лица Господа…
Но… может ли даже такой человек оставаться непогрешимым?
Властный взмах кисти и … неожиданно легкое прикосновение тихого голоса – Алю легко разобрать слова, ведь мужчина сам подозвал его: «Ты – Ангел. И не важно, что не все видят твои крылья. Они есть, я их вижу.  Ты - Ангел».

Ни тени непонимания или осуждения не отразилось на вечно спокойном и нейтральном лице юноши. Сам он не судит, не дает оценки. Он не Бог, чтобы читать истину в сердцах людей. Дело Альбина – видеть и запоминать. Вслушиваться и вычленять мельчайшие крупицы информации из любого слова и жеста. И не делить их на черное и белое – для этого он слишком молод и … сер. Для этого есть те, в чьей вере и непогрешимости сомневаться нельзя.

Семинарист поклонился, с детства отработанным учтивым движением и быстро уточнив у охранников Бонпола, в какую сторону им надлежит двигаться, отправился вглубь этого Замка Безумия. Сопровождающий, что помогал передвигаться больному, был в этот момент очень кстати – в одиночку Аль бы вряд ли справился с подобной задачей.
И лишь один раз молодой человек уверенно остановился, чтобы внимательно взглянуть на того, чье больное сознание едва не стало причиной значительных неприятностей. Юноша осмотрел его цепким, но равнодушным взглядом и … осторожно стер тонкую струйку слюны, сбегавшую из уголка рта несчастного. Слова Верховного Инквизитора были для Альбина неукоснительно соблюдаемым руководством - «будьте милосердны во славу Господа нашего».
Альбин будет…

» Но ангелы хранят отверженных » Бонпол. Одна из комнат отсека для душевнобольных

Отредактировано Альбин Роудел (10-08-2009 12:25:21)

22

Слова сливались в гул толпы, лица мелькали вокруг, такие разные и схожие как две капли воды одновременно. Смирительная рубашка крепко спеленала руки, не давая сделать ни одного движения, ноги подкашивались не то от все еще бродящих по организму лекарств, не то от парализующего первобытного страха. Много людей слишком много, и все больше и больше и больше и больше… как в ту ночь, когда он упал. Как тогда… Вот  сейчас, сейчас они принесут факелы … сейчас он услышит запах серы … сейчас они станут смеяться и указывать пальцем … сейчас они начнут терзать его в разные стороны, унося с собой  вырванный на память клочок его плоти … Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас … Бормотание перешло в нечленораздельный вой, в наполненный отчаянием скулеж. Без возможности двигаться, без возможности сопротивляться, без возможности бежать. В кругу хохочущих лиц, искаженных безумием, жаждущих разорвать его разорвать на части … на много, много, много частей …
Дерека оттащили от лифта, его рассматривали, произносили над ним слова, показывали кому-то еще. Он вновь и вновь слышал свое имя, не узнавая его – словно отблеск чего-то забытого, похороненного глубоко в памяти, но обязанного быть твоим. Безумный взгляд метался от лица к лицу, от униформы к униформе…
Красная перчатка прочертила воздух, и безумный взгляд остановился, ловя ее очертания. На какое-то время мир словно отодвинулся от него, перестал существовать. Звуки стали глухими, словно слышимыми из-под воды, краски стерлись в серое месиво, мелькающие где-то там, на краю зрения. И ничего больше не существовало вокруг. Дерек так и замер, замолкнув наконец, продолжая ловить движения пальцев, затянутых в красную кожу. Это была не та рука, совсем не та, не та, не та, не та, не та … И все же сумасшедший замер, как пришпиленная бабочка на конце иглы, не видя и не ощущая ничего больше.
«- Ты – Ангел… », - красная перчатка метнулась к его лицу, мягкое прикосновение кожи мертвой к коже живой. Дерек вздрогнул, поднимая взгляд. «… И не важно, что не все видят твои крылья…» Сумасшедший вглядывался в прорези маски, ловя взгляд говорящего, как ловит утопающий ивовый прут, склонившийся над бурлящим водопадом. «… Они есть, я их вижу…», - смысл, прорывающийся сквозь пелену безумия, слова, так страстно ожидаемые, и которые никогда не должны были быть услышаны. «… Ты – Ангел», - так вода уходит в трещины изможденной засухой почвы, давая жизнь замершим в ожидании своего часа семенам, тем, что могли так и погибнуть, не дождавшись.
Ты – Ангел. Ты – Ангел. Ты – Ангел. Ты – Ангел. Ты – Ангел. Ты – Ангел … Эхо слов все еще билось о черепную коробку, боясь опуститься, боясь раствориться в неверии толпы, всех тех, кто убеждал его в обратном, всех тех, кто сломал его крылья. Дерек стоял, ошалело глядя в спину удаляющегося инквизитора, не шевелясь, не произнося ни звука, и так и забыв закрыть рот.
Его толкнули в спину – охранник явно хотел, что бы псих начал передвигаться, и Дерек пошел. Ему было все равно куда и зачем, он просто пошел, повинуясь чужим рукам, крепко держащим его за спеленатый рукавами рубашки локоть. Блаженная улыбка воцарилась на губах, кривя губы, выражение озарения, осветило лицо, делая его умиротворенным, и окончательно безумным. Минутная остановка, и чья-то рука коснулась его лица. Словно из небытия перед взором Дерека всплыло равнодушное лицо молодого человека. Первое лицо, после всей той разноцветной толпы, что осталось за спиной. Первое лицо, которое он скорее осознал, чем увидел.
- Я – Ангел, - доверительно шепнул псих юноше, и, одарив истинно блаженной улыбкой, поплелся вперед, подталкиваемый вторым своим проводником.

» Бонпол. Одна из комнат отсека для душевнобольных

23

Раньше, чем он успел осмыслить собственное движение, Бенедикт резко отпрянул в противоположную от голоса сторону. И чуть не коснулся протянутой в поисках опоры рукой плеча застывшего у стены мужчины, безмолвно наблюдающего за странной картиной. Трость в другой руке обо что-то глухо стукнула, прежде чем упереться острым концом из белого металла в пол. Пианист выругался про себя, надеясь, что лицо в момент до этого не выразило сильного волнения. Утратив привычное самообладание, он распахнул глаза, и нежная в своей бездумности, влажная чернота невидящих зрачков… не обнажила ни капли охватившего душевного смятения.
- Вы… - тихо, полувопросительно выдохнул Бенедикт и хотел было добавить «…напугали меня», но самолюбие заставило сжать губы и улыбнуться краями рта с привычной отстранённой иронией. Пленительная музыка ускользала, становясь едва различимой из-за постороннего шума, и пианист невольно ощутил прилив внутреннего раздражения на задержавшегося провожатого, который своим голосом заставлял чарующие звуки меркнуть и гаснуть в глухой вязкой темноте, окружавшей Бенедикта последние годы его жизни. Необъяснимая тревога, вызванная самим звучанием бархатистого тона, который музыкант от неожиданности, как он полагал, не узнал по началу, утихла, сменившись едва ли не безумной жаждой расслышать мелодию, да так яростно всколыхнулось желание, что пианист испытал приступ горечи. Он уже не отдавал себе отчёта в том, что созвучия эти порождаются лишь напряжением его собственного разума. Знал ли пианист о том, как опасны могут быть мысли?.. Конечно. Как и всякий, он пребывал в постоянном страхе, что однажды они изменят ему. Но разве мог он знать, когда душа раздвоится и, словно отражение в кривом зеркале, станет перед ним, дотрагиваясь до затянутой в перчатку ладони?..
- Замолчите, - с отчаянной одержимостью прошептал Бенедикт, напряжённо вслушиваясь… - Вы слышите?.. Теперь слышите?
Словно расцветая, музыка вплелась в горячую кровь огненными, золотыми нитями столь непостижимого в своей невесомости узора, что Бенедикт, стиснув пойманную ладонь, прошептал. – Слышите… как она прекрасна?..
Утратив всякое представление о времени и пространстве, он стоял, приподняв голову, и привычная сдержанность в выражении лица озарилась открытым, почти детским изумлением и мечтательностью в счастливой улыбке. Сердце застучало вдвое быстрее, заставляя задохнуться от восторга, истинная влекущая природа которого овладевала не только его духом, но и телом... Бенедикт тихо засмеялся. На его скулах проступил слабый румянец.
И каково же было видеть со стороны, как мужчина стоит, держась за невесомость, и смеётся сам с собой?
Жаркая нега и вдохновение слились в одно, придав голосу хрипловатой чувственности.
- Простите… - опоённый, он будто очнулся, утратив прежнюю неуверенность, словно волшебная мелодия породила между ними нерушимую, скрытую от чужих взглядов, связь. Чужая ладонь выскользнула из руки, Бенедикт сделал шаг в сторону, отступая и при этом не высказывая смятения. Его больше не было.
– Я так и не узнал до сих пор Вашего имени… Я только хотел сказать, что…
«…твой запах, кажется, сводит меня с ума. Я хотел бы дышать им, целуя твои яйца…»
- … я хотел сказать «спасибо», хоть Вы были и жестоки с тем человеком в лифте.
Откровенное признание так и осталось невысказанным.
- Вы проводите меня?

Отредактировано Слепой Бенедикт (11-08-2009 00:20:13)

24

Звон трости о каменные плиты полы был такой силы, что Роберт невольно зажмурился, словно чувствуя, что уже пропустил удар в лицо, и теперь только полная темнота сможет защитить его. Мгновениями спустя широко распахнул глаза, и увидел  вырезанную из снопа света фигуру музыканта, движениями своим напоминающего бросок кобры, столь неожиданным было его появление так близко, что палача обдало запахом мужчины до кончиков пальцев на ногах. Хищно затрепетали ноздри, и в непонятном танце Такконе ощутил привкус безумного гона, который сопровождал текучую суку, пока её не покроет сильный самец. Что –то происходило. Это была дрочка или доза, но пианист действительно говорил с кем-то, или палач надышался, но он растерялся, встретив взгляд слепого мужчины. Взгляд, словно подтекающий смолой по чёрному ледяному мрамору. Осмысленная издёвка превосходства над грешным миром. Адские игрища. Безумная красота. Роберт вдруг резко опустил голову, испытывая почти панический страх от этих глаз, ну зачем они жгли душу с таким прямодушным выражением, словно плёнку кожу соскабливал сверкающий скальпель…
Напряжение в мышцах, стена вдруг оказалась очень холодной, и прямая дорога вела с удивительной быстротой за грань постижения происходящего рассудком. Колотун сердца в глотке, вспотевшие ладони в перчатках, влажнеющая от испарины сорочка и гул крови в висках. Сводящий с ума озноб, привкус солоноватой кожи, струйка слюны с уголка рта, изгиб спины, румянец на скулах, жирный аромат испражнений, липнущее между раздвинутых ног бельё. Это его музыка. В тишине перестаёшь верить глазам, отдаваясь во власть внутренним звукам, а как их слышит Слепой? Роберт поднял глаза и посмотрел на Бенедикта. Лицо мужчины преобразилось, как будто освещённое изнутри сладостными воспоминаниями,  словно попал в Волшебную страну, где между кронами деревьев вечно поют крошечные птахи, где цветы перешёптываются  между собой, где люди говорят на смешном языке, много шутят, сочиняя красивую музыку, а вечерами собираются за столом, чтобы послушать добрые сказки. Миг ирреального блаженства в красивых чертах лица, мечтательная улыбка, летящий шарм всемогущего, глаза, которые отражают кристальную душу. Молодой человек смотрел и смотрел на пианиста, слушая музыку его души с чувством, что подглядывает. Кошачьи глаза потеплели, когда мужчина рассмеялся, и Роберту показалось, что стал свидетелем одного из самых интимных моментов, о котором постороннему не очень хотелось бы рассказать.  Невольная усмешка искривила твёрдый рисунок губ, и палач беззастенчиво подумал, что если увидеть намеченную жертву голой, то момент может быть не менее захватывающим. Вспышка мрачного удовольствия в глубине потемневших глаз и взгляд рывком содрал с красивого тела эти тряпки. Трость обрела жизнь и послужила для фантазии приятным добавлением, когда Роберт вспомнил, как разнообразны функции обрубка дерева.
-Да? – музыкальная шкатулка захлопнулась, вдруг вернув очертанию комнате привычную строгость, и внятно раздался чувственный голос Бенедикта,  слушал его, наблюдал с улыбкой, на «спасибо» ответил с лёгкой иронией, дальше было имя:
-Роберт.
Протянул руку для рукопожатия, мысленно прикидывая, а пожал бы ему руку музыкант, узнав, что перед ним палач.
-А Ваше Святой Бенедикт?
Очень вежливо. Очень тихо. Очень спокойно не собираясь обсуждать свою работу и в дальнейшем. С доброжелательной улыбкой в блестящих глазах. Почему-то подумал, что следует хотя бы поговорить прежде о пустяках. С Бенедиктом хотелось побыть немного милым и приветливым, что-то в этом казалось сейчас молодому человеку более грешным, чем сразу заговорить о сексе.
Теперь уже рука предложена для опоры, чтобы проводить музыканта в зал:
-Хочется Вам задавать какие-то вопросы, и их слишком много…
Голос у палача был успокаивающим и довольно тихим, таким он обычно говорил с приговорённым, мягко упрашивая не кричать, не сопротивляться. В случае неповиновения ломал кости, чтобы удобно было привязать к дыбе…

Отредактировано Роберт Такконе (12-08-2009 03:33:22)

25

Перехваченная Слепым незримая ладонь жжет обнажённую кожу живым теплом, которому не препятствуют искусственные покровы тканей. Движение вместе с биением музыки в жилах, словно спутник делает танцевальное па, втягивая пианиста в это кружение. Обходит вокруг партнёра, чтобы в момент наибольшей близости, прижавшись к его спине шепнуть короткое, обманчиво-мягкое:
- Слышу…
Пока она вечная, неуловимая, зовущая лёгкими волнами накатывает, касаясь пальцев, со вздохом омывая ступни, затягивая по щиколотку, щекоча икры, делая слишком тяжёлыми для шага колени, сковывая бёдра, заменяя собой дыхание… Поднимаясь всё выше, принося свою бархатную прохладу и жаркий зов, пока мужчина замер в этом потоке, улыбаясь ему, как не улыбаются ни дети, ни взрослые, а только Художники, где-то за гранью порока и невинности. За гранью человеческого. И на грани музыки. Чужая ладонь поддерживает на этих волнах, не даёт быть смытым игривой, бурлящей стихией. Смех рассыпается в чистый, скрипучий, струящийся, сияющий на солнце, горячий кварцевый песок… И так же легко, как просачивается сквозь него вода, ускользает прикосновение. Следы, смытые волной.
Мгновения восторжествовавшей реальности. Передышка, возможность вернуться к обыденному. Обыденному ли? Чужое дыхание рядом отчего-то усиленное в восприятии. Если его слышно так, то должно быть слышно и мысли? Ведь тебе интересно услышать? Какие звуки издаёт эта музыкальная шкатулка? Играючи перепорхнуть через пропасть, разделяющую два огонька разума сияющих в полной темноте.
«Роберт» - коротко перекатывается на корне языка.
«Ро-берт» - звучит странной музыкальной фразой, изломанными звуками вплетается в симфонию.
«Роберт» - шёпот где-то за спиной.
«Роберт» - взрезает мрак всполохом красного, так что больно глазам от неожиданности и привычное слепому ощущение, соотношение пустого и наполненного пространства вокруг искажается, так что следующие слова кружатся вокруг пополам с обрывками знакомых и неузнанных музыкальных фраз.
Святой… А Бенедикт, Бенедикт… Святой… Ваше?..
И эхо гуляет и гудит вокруг так, что мниться, будто как минимум четверо двойников спутника кружит по комнате, у каждой стены, так что не понять, кто из них настоящий, кто протягивает руку… Следующие слова тоже дробятся, с трудом достигая сознания, смысл рассевается.
Хочется… слишком много… Вам… хочется… задавать… их… вопросы…
Звукам невозможно доверять. Что-то должно быть реальнее чем звук голоса... Музыка? Прикосновение?

26

По законам жанра, как только в зале появился Верховный инквизитор, должен был начаться концерт. Однако работники сцены еще возились  с роялем, ища положение, при котором акустика будет лучше. Пауза, которую охотно заполнил конферансье,  в благоговейном восторге вещая, как неописуемо счастливы жители квартала больных душ и тел жить в обществе, где всемилостивейшая Праматерь денно и нощно заботится о чадах своих немощных. Что только благодаря ее  непостижимой мудрости был создан этот приют, где болящих не беспокоили суетливые жители Амона. И стена, огораживающая  резервацию, построена исключительно с этой целью, и охрана поставлена лишь для того, чтобы больные чувствовали себя в безопасности. Когда фонтан славословия конферансье иссяк, его место занял меценат, на чьи деньги и было устроено все это празднество. Оратор сменился, но тема осталась все та же. Очередное словоблудие с патетикой и хвалебными пениями. Благо, Наварро неплохо умел переключаться, абстрагируясь от пустых слов. Мысли инквизитора неторопливо крутились вокруг вопроса -  нужно ли вообще все это действо тем, для кого оно якобы было устроено. Простого ответа на этот вопрос, увы, не было. Вон той женщине,  с серым, исхудавшим лицом и ввалившимися глазами - точно нет. Что с ней? Судя по болезным судорогам на лице, потухшим глазам, мешковатой одежде, свисающей с плоских палочек-плеч - последняя стадия рака. Какому умнику пришла в голову идея поднять ее с постели и притащить сюда? Высшая милость для нее сейчас, не музыка, а доза морфия, позволяющая забыться и загоняющая нечеловеческую боль хоть на время в клетку. А вон тому молодому мужчине без ног в инвалидной коляске, по виду, бывшему военному, может быть выступление Слепого Бенедикта хоть на час и красит убогое существование. А ведь и сам слепой Бенедикт, если бы не покровители, мог сейчас оказаться  не на сцене, а в зрительном зале, как вон тот парнишка со страшными рубцами ожогов, вместо глаз.

МИ.
Оглушительный взрыв в шахте лифта, сотрясший здание от фундамента до легкой крыши прогремел подобно трубе архангела, возвещающей о Конце Света. Столб пламени, воя стаей диких хищников, рванулся вверх, плавя металлические конструкции, в считанные мгновения пожирая кабели и провода.
Тяжелые, железные  двери, закрывающие шахту на этажах, выбило взрывной волной, подобно картонным перегородкам игрушечного домика. И в тот же миг истошно завыла противопожарная сирена, заглушая перепуганный вой людей. С грохотом обвалился потолок холла первого этажа, поднимая клубы взвеси штукатурки и погребая под собой припозднившихся гостей. По несущим конструкциям , скрежетая инстинктами по нервам, поползли трещины, на глазах разрастаясь, как разрывы кожи от удара шипованной  плетью. Те, кто мог ходить в зале, вскочили. Опрокидывая стулья, ринулись к выходу, в коридор, падая прямо в пасть огню. Люди обезумели, в панике  давя друг друга, сгорая заживо. А огонь все яростнее скакал по разломам  в пляске Святого Витта,  превращая в дымящуюся, чадящую запахом  горелого человеческого мяса массу одного партнера за другим.

Инквизитор вскочил с места,  инстинктивным прыжком преодолевая расстояние до возвышения сцены и  унося ноги с прохода, по которому неслась обезумевшая, воющая, потерявшая от страха разум толпа. Как в страшном сне, вспышками- кадрами перед глазами – раздавленная толпой больная раком женщина,   корчащийся в агонии, объятый пламенем помешенный,  насаженный, как жук на булавку на  обломок арматуры инвалид- военный. В такие моменты мозг, не в силах справиться с потоком кошмара, выдергивает из реальности детали. Вот и сейчас взгляд серых глаз остановился, примерз к розовым пузырям воздуха из легких  вокруг витого прута, торчащего из тяжело, словно кузнечные меха, вздымающейся и упускающейся груди молодого мужчины. Скрюченные пальцы с обломанными ногтями скребли пол. И казалось, это какое-то усердное животное роет нору, чтобы спрятаться от мира, от боли, от нереальности происходящего, не укладывающегося в голове.  А, обнаженное от кожи  живое человеческое мясо продолжало тереться о зазубрины бездушного металла, пытаясь наполнить порванные легкие воздухом. Мужчина не кричал. Только веки распахивались все шире, обнажая белки глаз и растекшуюся коричневую радужку, заполненную провалом огромного зрачка. Наконец зверек пальцев остановился, словно осознал тщетность попытки вырыть убежище, мелко задрожал в последней мышечной судороге и затих.
Не понимая зачем, куда, для чего, Наварро сделал шаг вперед, когда сильный рывок едва не оторвал девяностокилограммового мужчину от пола. Черная молния с вздыбленной шерстью и прожекторами горящих диким  золотом глаз  метнулась к начавшей трескаться мембране окна.
Звон стекла. Осенний ливень осколков. Мгновение свободного падения.
Темнота. 

МИ
Грохот взрыва, вопли нечеловеческой боли, отчаяния перепуганных до полусмерти людей, вой несущегося по коридору пламени  разорвали  пространство в комнате ожидания. Содрогнувшееся  здание заходило ходуном металлическим полом под ногами людей, словно вставший на дыбы необъезженный жеребец. Тяжелый стул, на котором только что сидел музыкант,  словно игрушечный, отлетел к стене, оставляя вмятину в штукатурке, которая тут же стала расползаться уродливым шрамом трещины, грозя обвалить стену. Дверь слетела с петель, выпускаю из чрева коридора объятого пламенем, истошно орущего человека,  который живым факелом пронесся по комнате, упал и забился в агонии у грозившей в любой момент рухнуть стены. Воздух наполнился удушливым запахом дыма, горелой человеческой плоти, волос. Со стороны зала нарастал вой обезумевшей толпы.   

ООС. Зал и комната ожидания находятся на втором этаже здания. Коридор, ведущий в холл,  горит. Пол холла у лифта  обрушен на первый этаж. Направо по коридору от комнаты ожидания ( она находится дальше от эпицентра взрыва, чем зал)  есть пожарный выход и этот участок коридора пока не горит.

27

Начало игры.

"- О Иблис! Что с тобой? Почему ты не в числе бьющих челом?
- Не подобает мне поклоняться человеку, которого ты сотворил из сухой звонкой глины, из отлитого в форме ила.
- Так уходи же из рая, будь побиваем камнями, и, воистину, над тобой будет тяготеть проклятие до Судного дня.
- Господи! За то, что Ты свел меня с пути истины, я исхитрюсь приукрасить все дурное на земле и непременно совращу всех Твоих рабов, за исключением тех, которые искренни.
- Воистину, нет у тебя власти над Моими рабами, за исключением заблудших, которые последуют за тобой, и, воистину, ад — это место, предназначенное всем им."
(неточная цитата)

Резко перескачившее давление, вмиг заложившее уши, словно бы качнувшее все внутренности изнутри, заставило Иблиса раскрыть глаза. Что это? Показалось. А может приснилось. Что-то знакомое было в этих словах, и далеко не его собственного имя; его новое имя, которым его назвали новые "родители" - серые сгустки, жаркой потокой окутывающие тяжкие мысли. Взгляд мутных зеленых глаз переметнулся к городу, расположившемуся у самых ног мужчины. Теплый вечер, опустившийся на благославенный Аммон, обещал быть полным неожиданных происшествий и встреч. Где-то внизу живота скапливалось какое-то тянущее чувство, одновременно похожее на назревающую злость и на возбуждение, но мысли Иблиса при этом были абсолютно чисты.
Опустившись на мостовую обнаженными ступнями, он поморщился от неожиданного холода, но ощущение это было все равно ему приятно - давно он не чувствовал своей кожей то, что чувствует обычный человек. Улица была полна народу, но на одинокого мужчину, выделяющегося среди них всех по крайней мере отсутствием всякой одежды, никто не обращал внимания. Они все словно были слепцами. Но это ничуть не волновало Иблиса. За тот десяток лет, что он прожил бок о бок с чужими душами, он привык быть невидимкой для живых людей. И только лишь иногда, бредя сквозь толпу, мужчина ловил на себе малозаинтересованные взгляды существ, которые были похожи на него.
Наконец-то Иблис спустился в город, ставший столь ему ненавистным за всю жизнь, и за всю смерть. Сейчас, совсем скоро он должен был найти того Человека, которого искал в разное время. Иногда, ему удавалось Его найти, но не было подходящего случая, не было достаточно энергии, чтоб он смог перед Ним появиться. И только сегодняшним вечером крепкие, словно из стали канаты тянули заблудшую душу в сторону Бестиария, откуда можно было услышать еще спокойное сердцебиение того мальчика, которому когда-то давно Иблис не смог помочь. И чем меньше оставалось шагов до мальчика, тем больше информации о его жизни, о его мыслях впитывал в себя двойник, удивляясь, узнавая, привыкая.
- Скучаешь? - словно бы уже обращаясь конкретно к Нему, шепнул двойник, останавливаясь на тротуаре, терпеливо дожидаясь когда проедут автомобили. - Хуже скуки смертной может быть только скука бессмертия.
Резко откуда-то справа послышался клаксон, и мужчина отпрянул в сторону, словно бы сотворенная человеком звероподобная машина могла размазать по мостовой его кишки. Водитель, сидевший за рулем, разумеется, просигналил совсем не ему, а мелкому мальчонке, который, заигравшись в мяч, выбежал на дорогу. Все прозаично: родители в ужасе, ребенок с разбитой головой бездыханно лежит на тротуаре, отброшенный словно тряпичная кукла ударом о капот на несколько метров в сторону. Ему повезло. Он никогда не познает тех страстей, что терзают взрослый ум, и Господь заберет его к себе, в Рай, навеки воскресив.
Иблис был бы и рад остановиться, поглазеть на случившееся, но его непреодалимо тянуло дальше. Успев лишь быстро перекреститься и шепнув молитву за упокой, мужчина перешел дорогу. До Бонпола, куда невидимыми щупальцами утягивало его ощущение неминуемой катастрофы, оставалось несколько шагов. А там - рукой подать до Того, чье сердце вскоре забьется так же быстро, как и много лет назад, в горевшем доме. В том, что случится, Иблис видел большую схожесть с тем, что уже случилось, но в этот раз ощущал себя более способным помочь.
До того, что случиться, до всплеска невероятной энергии, оставались считанные минуты, и шаги Иблиса участились. Он уже почти бежал, чтобы успеть вовремя прийти, но не для спасения, а для того, чтобы оказаться рядом и не отпустить до того времени, пока долг не будет отдан.
Взрыв, сначала гулкий, словно бы из-под земли, прогремел над кварталом, спугнув стаю воронья, взлетевшую в темное небо. Гул перерос в более звучный, и вскоре стекла здания, в котором происходило это мессиво, жалко затряслись, пугая пробегающих мимо прохожих своей хрупкостью и опасность в одно и то же время. На какое-то мгновение все стихло, и лишь затем рокот пламени, хруст ломающихся конструкций вновь дали знать о том, что ад, творившийся внутри здания, совершенно не собирался заканчиваться. Изнутри послышался человеческий вой, крик, всхлип. Множество сердец в этот же миг заколотились как барабаны, а некоторые затихли навсегда. И среди всего это разнообразия Иблис никак не мог отыскать стук Его сердца, боясь, что и оно могло остановиться. Если это случится, последняя надежда на упокой души исчезнет, и до Судного Дня Иблис окажется в воронке из таких же потерянных душ, сходя с ума от отчаяния и безумства.
Но, словно сам Господь дал возможность измениться, мужчина услышал мощный стук крепкого взрослого сердца. Откуда-то сверху. Задрав голову, Иблис смотрел в цельное окно, которое чудом не разбилось от взрывных волн. Его губы, пересохшие от ожидания, продолжали шептать.
- Раз... два...
Осколки, брызгами разлетевшиеся в стороны, вытолкнули крупное тело, которое мгновенно упало на земь, словно мешок с песком. Иблис замер, прислушиваясь, и тут же на его лице заиграла победная улыбка - жив. Жив!
Всего два шага до лежащего распластанного тела, и он почувствовал, что нити, тянущие его к этому человеку, ослабевают, и вместо них появляется то, что так сложно описать словами. Тепло, холод, напряжение, ветер, солнце, вера, ненависть, любовь, обязательства. Совокупность всего, что можно представить, но сложно почувствовать обычному человеку, не смятенному своими страстями.
Ухватив Его за плечо, Иблис тут же вспомнил имя. Настоящее имя, из прошлого. Но почему-то в сознании оно тут же сменилось другим, и следующая картинка, словно слайд, показала - почему.
- Лойсо. - тихо позвал мужчину двойник, присаживаясь рядом на корточки. Имя вдруг стало привычным, словно бы всю свою жизнь Иблис так его и звал. - Лойсо, можешь даже не стараться. Я не пущу тебя туда без меня.
Уголки губ дрогнули в улыбки, оскаливая ровные зубы, и двойник развернул лежащего человека к себе лицом. Его холодные пальцы коснулись белого шрама, впитывая в себя воспоминания о "том самом вечере", а заодно и все ту ненависть, что с тех пор испытывал Лингвера.

Отредактировано Иблис (13-08-2009 14:56:50)

28

ООС: Лойсо Наварро, я стоял)

Обретённая было уверенность оказывается призрачной, как зыбучий песок. Бенедикт теряется снова, снова им овладевает смятение, которое он никак не может себе объяснить. Что удивительного в этом голосе? Почему он так пугает и манит? С первым же ответом своего провожающего пианист ощутил с  пронзительной ясностью, что голос до невозможности странно двоится, множится, звуки крошатся в осколки, звенят, переливаясь один в другой, словно капли разноцветной ртути. Чувство было таким, будто само Время сорвалось и полетело, сверкая и рокоча, рождая и умертвляя отблески искажённого эха с невероятной быстротой, пока не находилось то единственное звучание, верное и приглушённое почти до шёпота слово, которое произносили невидимые Бенедиктом губы, складываемые в насмешливую, порочную и жёсткую улыбку. Вновь протянутая после последнего вопроса ладонь, скользнувшая в ладонь слепого, удержала  от падения в назойливом мельтешении роящихся интонаций. Прорываясь через их лиственный шорох и механический часовой шелест, впивавшийся раскалёнными иглами в мозг, мужчина крепко перехватил руку, давая понять тем самым, что готов идти, держась за своего поводыря. «Вопросы»? Явственно ли он расслышал? От возрастающего и спадающего шума закружило голову, подступила тошнота, пианист твёрдо и тихо отозвался:
- Мне дурно. Давайте поскорее выйдем отсюда, здесь ужасно душно, господин Роберт.
Хотя с минуту назад было прохладно, теперь Бенедикт слабо содрогался от покалывающего озноба. Под лёгкой сорочкой, тонкой тканью брюк тело пылало, словно мужчина стоял под жарящим солнцем. Он не мог довериться своим ощущениям, убедить себя в том, что несколько ранее проводник успел зайти за спину, приблизиться и опять отойти, словно бы вальсируя вокруг. Вероятнее всего, от подкатившей болезненной слабости возникло обманчивое (желанное?) впечатление, что собеседник перемещается. После таких мыслей о запахе незнакомца, за которые Бенедикту стало стыдно, вполне возможно… Пианист укорил себя внутренне, не решаясь поинтересоваться о сути тех вопросов, которые занимали Роберта.
А даже если решился бы, то не успел бы услышать их – мир с чудовищным грохотом пошатнулся, врезался в уши металлическим скрежещущим визжанием, в лицо полыхнуло Адом, из которой вырвался мало похожий на человеческий рёв, останавливающий в жилах кровь. Всё произошло едва ли не в одно мгновение. Пианиста словно парализовало, он не чувствовал, стоит или лежит, и трость, должно быть, была выпущена из руки, но только другая ладонь продолжала судорожно стискивать руку провожатого – то единственное, что осталось связующим звеном с реальностью, поглощённой диким, и страшным, и безумным воем. И Бенедикт готов был скорее оторвать эту руку, чем отпустить и потеряться в удушающем дьявольском хаосе.

29

Серое небо, серая трава на серой земле. Серые деревья тихо перешептываются серыми листьями с серым ветром. Мужчина запрокинул голову, смотря серыми, немигающими  глазами на серые облака, пока первые капли серого дождя не  упали на лицо, стекая холодными струями по обнаженным  шее,  плечам, спине, животу, ногам. Мелено поднял руку, стер капли с лица и долго рассматривал раскрытую ладонь, словно впервые видел дождь. Поднялся с травы, не замечая разводов влажной земли на бедре, рассеяно  огляделся и побрел   вперед, туда, где до самого горизонта была все та же трава с редкими столбами не мертвых, не живых деревьев. Ни радостей, ни горестей, ни ненависти, ни привязанностей, ни жизни, ни смерти, лишь вязкая, липнущая, как густой кисель, тоска.  Беспричинная, бесконечная, бездонная, безымянная.
Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. И в этот момент словно кто-то невидимый изнутри вспорол тупым канцелярским ножом выцветший холст реальности.
Яркий столб света из разрывов лохматых серых туч прожектором,  золотом конусом  прочертил пространство между небом и землей,  в одно мгновение уничтожая безликую серость там, где коснулся земли. Переливающийся, теплый поток плесканул на землю изумрудным, расцветил раскрывающимися бутонами, наполнил зелень многообразием жизни, ее потайным дыханием, мудрой простотой  бытия, целомудренной глубиной познания и таким пронзительным, упоительным восторгом божественной любви, что мужчина задохнулся и в первый момент отпрянул, смотря широко раскрытыми глазами на Божественный Свет. Неуверенный шаг вперед, второй, третий, и вот уже он бежит,  спотыкаясь, падая, снова вставая. Не замечая ссадин на обнаженном теле, не чувствуя, как сухая трава впивается в подошвы. А серая безликость словно глумиться, обвивается вокруг икр. Почва под ногами расползается грязной жижей с бездонными провалами зловонных топей, редкими кочками твердой земли. И надо успеть добежать, пока не погас этот луч, пока серые тучи не затянули окно, изливающее свет. Иначе …
В нескольких шагах впереди земля вспучилась, как при взрыве, разбрызгивая грязью  размокшую серую траву, заслоняя  изумрудную поляну, залитую живительным светом. Скользя по хлябям  босыми ступнями, мужчина рванулся вперед. Прыжок.. и грудную клетку опоясала тянущая боль от удара о каменную стену, в считанные мгновения выросшую из под земли и протянувшуюся от горизонта до горизонта. Подпрыгнул вверх, пытаясь ухватиться за гребень. И вроде бы не высоко, но пальцы, ломая ногти, скользнули по гладкому камню, оставляя ошметки кожи подушечек на преграде. И еще прыжок. Еще. Тщетно. Не перелезть одному. Хоть небольшой бы уступочек, протянутая рука, кочка, подставленное колено, и взлетел бы птицей, перемахивая через преграду к Спасению.  Человек остановился и отчаянно завыл, видя, как тает, меркнет небесный свет, возвращая серость не мертвой земле.
« Лойсо, можешь даже не стараться. Я не пущу тебя туда без меня».
Наварро  порывисто обернулся, выискивая источник голоса в плотной пелене  серого тумана.
-Кто ты?

Здание полыхало огнем, осыпая асфальт дождем битого стекла,  багровея языками пламени в провалах окон-глаз. Страшная трапеза Зверя, заживо пожирающего человеческую плоть.
- Двое к пожарной лестнице. Один в энергоблок, отключить электропитание. Четверо, расчистить дверь запасного выхода.
Охрипший от крика голос начальника охраны Бонпола отдавал команды сбежавшимся на звук взрыва охранникам  из соседних блоков. Мачини был ранен, но пока держался на ногах, хоть правая рука  висела плетью и половина лица превратилась в одну сплошную гематому. 
Секретарь Верховного инквизитора, Леон, чудом не попавший  в мясорубку, и стоящий сейчас рядом с распростертым телом Наварро, судорожно набирал номер телефона секретаря Великого инквизитора, чтобы сообщить о происшествии.  Перед концертом молодой человек отлучился из зала, чтобы убрать в аэромобиль  папку с личным делом Дерека Теллера, когда здание накрыло взрывной волной. Словно Божья Матерь покровами накрыла.
Отрывисто откричав, заглушая вой сирен и крики людей,   в трубку информацию о взрыве и о ранении Верховного Бестиария, Леон склонился над ним, нащупывая  на шее пульс. Все попытки найти врача в этом хаосе заранее были обречены на  провал, и молодой человек принял единственно верное решение- увезти священника из этого ада, тем более что тот все не приходил в сознание, а на левый висок кожаной маски уже хлюпал от быстро накапливающейся крови, стекавшей по ложбинке шрама на подбородок.
Серая  равнины, разрезанная каменной стеной исчезла. 
Сквозь стремительно  нарастающий  колокольный набат в ушах Наварро с трудом различил  отдельные слова роя людских голосов.
« Расчистить дверь… Господин Сиена… Врача…Аэромобиль»
Инквизитор попытался поднять вдруг ставшие свинцовыми веки, но их словно патологоанатом склеил, и сквозь иглы  засохшей крови на опаленных ресницах, качающимся маревом мелькали двоящиеся  пятна человеческих фигур на багровом зареве пожара.    Мужчина облизал покрытые коркой губы. Словно теркой по наждачной бумаге провел. Надо подняться. Помочь Мачини организовать эвакуацию людей, пока здание не рухнуло. Вызвать спасателей и пожарные подразделения. Наварро попытался подняться, но тело откликнулось лишь короткой судорогой мышц, а  к горлу снежным комом подкатила тошнота.  Лойсо закрыл глаза. Несколько минут лежал неподвижно, копя силы на обычно такое простое и обыденное движение. Веки снова приоткрылись. Мутный взгляд серых глаз с трудом сфокусировался на сгруппированном пятне силуэта сидящего рядом обнаженного мужчины.
-Ты кто?
Беззвучно шевельнулись губы в немом вопросе.
Опаленное пожаром небо, изъеденное пятнами жирных от горящей плоти клубов дыма, качнулось, когда двое охранников положили Верховного  на носилки и понесли к распахнутому чреву аэромобиля.

Особняк Верховного инквизитора Бестиария

Отредактировано Лойсо Наварро (15-08-2009 01:18:07)

30

Постепенно ад, творившийся в Бонполе, набирал "голос". Вместо криков отчаяния, появлялись голоса живых и уже полумертвых людей. Вокруг все засуетилось, подъехали автомобили, завыли пуще прежнего сирены, и возле выпавшего из окна инквизитора появились люди, спешно пытающиеся что-то предпринять. Иблис не сходил со своего места, продолжая рассматривать лицо своего владельца. "Владелец"... наверное, пора привыкать к такому слову, раз уж волей судьбы они все-таки с ним встретились. Лицо Лойсо было ему совершенно незнакомым, но все равно казалось уже родным, словно бы все эти года они виделись где-то во снах, и двойник подсознательно знал о нем. Что уж говорить, то личико мальчишки, едва различимое ночью, с красными отблесками пожара на щеках было совершенно другим, и было как-то удивительно теперь видеть перед собой взрослого мужчину, чьи черты лица сильно отличались. Да если бы Иблис не знал наверняка, что эти двое людей в его жизни - один и тот же - то вряд ли бы, встретив на улице случайно, смог догадаться.
Даже сидя рядом, не дотрагиваясь до владельца, двойник мог чувствовать его боль, жар тела, растерянные мысли. И, если сам закрывал глаза, был способен видеть то же, что и он. Больше всего Иблис жалел о том, что сейчас является бесполезным, никак не может помочь. Чувствовать те же муки и быть бессильным - самое отвратительное в жалости. Потемневшие, красные веки медленно открылись, борясь с болью и отсуствием всяких сил, и серые глаза (их Иблис видел отчетливо) мутным взглядом покосились на него.
"- Ты кто?"
Подъехал автомобиль, засуетились люди, осторожно поднимая упавшего человека, верховного инквизитора Бестиария, на носилки. Иблис поднялся, отошел подальше, чтоб не мешать им, и вскоре растворился в толпе, словно бы его и не было. Сейчас было совершенно неподходящее время, чтобы общаться с новым владельцем, что-то ему объясняя. Еще будет достаточно времени и места на разговоры, а пока - основная работа выполнена. Они вместе. Пока смерть их не разлучит.

Особняк Верховного инквизитора Бестиария

31

Такконе чуть улыбнулся, и молча кивнул, и тут же спохватился, что спутник не видит простых жестов, поэтому озвучил:
-Как пожелаете, господин Бенедикт.
От неловкости из-за слепоты музыканта было совершенно не избавиться, но молодой человек с ней уже почти свыкнулся, реагируя на неё так же, как и на переломанную когда-то  в трёх местах лапу любимой кошки: полыхающие запахом горячей крови розоватые кости, торчащие как спиленные зубы в какой –то миг уже казались обыденностью. Роберт соврал бы, если бы сказал, что впервые сталкивается со слепцом, ведь на плаху частенько отправляли тех, кому прежде вырывали глаза раскалёнными щипцами, но боль физическая ничто по сравнению с мучением душевным. Ну или какие там мучения испытывали приговорённые... Впрочем, пока молодой человек был не в состоянии понять, что за хищник этот Святой Бенедикт, может быть, он действительно «святой» и несёт свой крест словно одержимый Иисус? Палач рассматривал мужчину открыто, не стесняясь, любовался, мысленно примеряя ему на все лады, то терновый венок, а то костюм Адама. Палач не отказывал себе ни в чём. Палач провожал людей на тот свет, так почему бы за парочку «оставьте меня» не поинтересоваться, как гладко скользит шкурка пианиста под горячими пальцами.
Роберт шагнул вперёд музыканта, крепко поддержал его за руку, и прикинул в уме, не предложить ли стакан воды или бокал вина, а ещё лучше отменить этот постыдный маскарад с концертом. Бонпол вызывал неприятную дрожь, и Такконе был бы готов улизнуть оттуда под любым благовидным предлогом, и прихватить за собой Бенедикта.
Сальность на сальности, внутреннее утробное клокотание пробуждающегося зверя, а  в лице ни кровинки, словно маска восковая, будто от напряжения остановилось дыхание и кровь перестала пульсировать в жилах. Дёрнулись ноздри и за миг до того, как раздался чудовищный взрыв, палач рванул пианиста на себя. Чутьё собаки, чувствующей пожар или просто попытка грубо облапать? Теперь это уже было менее существенно и в жарком полыхающем мертвецком угаре  Роберт с уверенностью камикадзе вёл своего спутника туда, где можно было избежать встречи с зёвом смертоносного огня.
Бегом. Нельзя медлить. Доверяйся мне... Поворот. И ещё один. За ним шахта, толкнул Бенедикта к стене, и прижался спиной сам, едва не задохнулся, кашляя от дыма, забивающегося в носоглотку, и снова с безумным упорством рвался к спасительному воздуху. Не слышал ни стонов, ни мольбы о помощи, ни криков отчаяния, всё потом. Сейчас реальна была только ладонь музыканта и его близкое, оглушающее дыхание. Роберт не отпустил бы мужчину, даже если бы на них валилась стена, в безумном ликовании хотелось жить, и вытащить из этой пахнущей мертвецами клоаки Святого.
Брызги осколков порезали щёку, распороли парадный мундир, на запястье бурым растекалось пятно крови. Ударом ноги сбил с петель дверь, пахнуло прогорклым маслом, и мимо кухни, и пылающих душевых к выходу, которым пользовались работники.
Здание в огне, от нервного озноба колотит, словно в ледяную воду сунули, от оглушительного воя сирен раскалывается голова. Тошнотворно пахнет палёным.  Роберт сжал в кулак скукоживающиеся пряди, разметавшихся по плечам смоляных волос, с досадой стёрт попавшие искры, поднял глаза на Бенедитка:
-Пошли, ты похож на призрака…
И повёл мужчину за руку, пробираясь сквозь толпу к своему аэромобилю, стараясь не поскользнуться на кровавых лужах, оставленных после себя теми, кому посчастливилось в этот вечер родиться заново…

Квартира-студия Слепого Бенедикат

Отредактировано Роберт Такконе (16-08-2009 04:47:57)

32

МИ

Пожарные машины, скорая помощь, спасатели прибывали экипаж за экипажем.
Манчини успел сорвать горло и сидел на опрокинутом ящике, болезненно порыкивал, пока врач наспех перевязывал  раненную руку, когда в зоне взрыва появились белые фигуры «христовых невест». Три пожарных расчета тушили огонь, заливая пеной полыхающее здание.  С трудом державшиеся на ногах охранники  уже заканчивали эвакуацию людей из разваливающегося на части здания под руководством заместителя начальника охраны Бонпола.
Громоздкий, бронированный аэромобиль , раскрашенный  в официальные цвета  и атрибутику карателей приземлился на площади перед зданием, выпуская из чрева отряды  женщин в белых одеждах с плетьми в руках. Громогласный голос командира отряда  отрывисто отдавал приказы, выполняя которые,  фурии начали рассредоточиваться по территории.
-Перекрыть подъездные пути, проверить  прилегающие  маршруты, оцепить район.  Не пропускать  транспорт кроме правительственного, государственного, службы спасения. Эвакуировать людей.   При попытке вторгнуться в зону оцепления гражданами, не являющимися служебными  лицами – действовать  на поражение. При попытке пересечь зону оцепления со стороны больных – действовать на поражение.
Завидев подоспевшую помощь, Манчины поднялся и пошел докладывать обстановку, не замечая тянущихся за ним, так и не закрепленных, успевших пропитаться кровью,  бинтов, криков врача, требующего пациента дать закончить перевязку.
Над зоной бедствия кружили полицейские аэромобили, отслеживая распространение пожара и передвижение людей.

Обезумевшие от страха люди бежали к воротам, к ограде зоны, спасаясь от нестерпимого жара, от падающих в языках пламени обломков стен, от стеклянного дождя трескающихся под воздействием высоких температур стекол. Больные, безумные, покалеченные взрывом, они хотели только одного- вырваться из этого полыхающего, несущего боль и смерть, Ада. Истошно кричащий безумец с сожженной до глянцевой корки спиной, старик-  инвалид на ручной кресле-каталке с тяжелыми, с трудом поворачивающимися колесами, слепец, хаотично мечущийся среди перепуганных людей.
Когда до спасения оставалось метров сто-двести,  распахнутые ворота начали с металлическим  скрежетом закрываться.  Толпа взвыла, морским прибоем выплескиваясь на площадь перед входом.
И тут начался второй круг Ада. Каратели, рассредоточившиеся по периметру, выставив индикаторы интенсивности заряда нервно-паралитического оружия на максимум, открыла огонь по рвущейся на свободу толпе. Люди падали и умирали,  как подкошенная трава, застилая площадь скорчившимися телами.  Вой отчаянья и проклятий  вырвался из глоток, летя к небесам вместе с клубами жирного дыма.
- Что вы творите???
На побелевшем как полотно лице начальника охраны Бонпола живыми  остались только широко раскрытые глаза да перекошенный в ужасе рот.
Округлая в груди и бедрах фигура в белом комбинезоне обернулась. На аккуратно подведенных помадой губах мелькнула насмешка. Сложенная пополам плеть  ритмично постукивала о раскрытую ладонь, словно отсчитывала в очередях паузы на перезарядку  аккумуляторов.
-Вас что-то смущает, Рудольф? Есть приказ – попытке пересечь зону оцепления со стороны больных,  действовать на поражение. Или вы не согласны с политикой, проводимой  Праматерью  и Святой Церковью?
Длинные ресницы в прорезях маски  начальницы карательного подразделения, смыкаясь,  дрогнули. Глаза опасно сощурились, губы растянулись в усмешке, словно говорили- ну же, мужлан, скажи, что я не права, крикни что-нибудь резкое в лицо, и я отправлю тебя на плаху за оскорбление женщины и саботаж .
Мужчина опустил голову, пряча глаза.
- Вы правы, Госпожа.
Развернувшись, Манчини  пошатываясь,  пошел в  сторону ворот, машинально обходя трупы. Остановился, смотря  невидящим взглядом на покореженное, отчаянно скрипящее, вертящееся колесо перевернутой инвалидной коляски. Старик лежал лицом вниз, вытянув вперед руки и закрывая лицо мальчишки лет тринадцати- четырнадцати, лежащего на спине. Живот пацана был разворочен толи выстрелом, толи металлической деталью перевернувшейся каталки. Вывалившиеся, белесые  кишки, зацепившись за спицу, вытягивались, оборот за оборот наматывались на спицы колеса, словно пряжа на прялку. Протянув руку, мужчина остановил кручение  скользкого от крови дьявольского жернова, рассеяно глянул на ладонь и … засмеялся. Лающий, отрывистый смех становился все громче, пока полностью  не затопил  площадь.
У врачей Бонпола стало на одного пациента больше.

Отредактировано Лойсо Наварро (20-08-2009 20:02:17)

33

» Апартаменты Великого Инквизитора

-Где же тебя носит, чертовка, - пробормотала Ло, кидая телефон на переднее сиденье. Даже он у карателя был белым, довольно недешевая игрушка была совсем не виновата, что из ее чрева раздавались только долгие… долгие… гудки ожидания. Эжен так и не взяла трубку. Или там творилось что-то действительно экстренное, или одно из двух. С этой бестией ничего не может случиться, в этом Лита была уверена почти на сто процентов. Но гудки все равно раздражали. Аэромобиль несся со скоростью, заметно превышающей допустимую, но это был служебный аэромодиль карателей, и каратель за рулем был на вызове. И на взводе. Хотя бы потому, что у карателя были совсем другие планы на этот вечер, а вовсе не разгребать завалы в толпе пускающих слюну психов. Конечно Ло преувеличивала, самолично она разгребать ничего не будет, наверняка там уже туева хуча спасательных бригад, да и к психам она относилась параллельно, то есть считала, что это пустая трата бюджета, так как не смотря на то, что люди научились лечить почти все заболевания тела, тонкая душевная организация людей медикам все еще осталась неподвластна. Но опять же, бюджет города – не первое в списке, что волновало простого солдата, благо ее благосостояние от зарплаты не сильно зависело. Но… искреннего сострадания к психам девушка не испытывала, как, впрочем, и к относительно здоровым людям. Кто тут не псих, пусть первый бросит камень.
Пассажир на заднем сиденье, бывший водитель, молчала очень тихо. Совсем еще юная девушка в форме, скорее всего курсант, сегодня ей выпало быть шофером. А кто, как не сами каратели знают, что под горячую руку сослуживца лучше не попадаться. Хорошо, что часть раздражения можно было выплеснуть вместе  со скоростью, размазать по свистящему за плотно закрытыми окнами воздуху.
Дым пожарища было видно издалека. Наверное с любой мало-мальски высокой точки города. Аэромобиль летел в закат и было трудно сказать, горит все еще пламя или уже просто небо. В любом случае явно хорошо горело. Красиво.
Из задумчивости девушку вывел несущийся на встречу с не меньшей скоростью аэромобиль карателей. Он был куда крупнее частного, рассчитан на группу. Странно было то, что несся он от места происшествия. Кто знает, новые данные? Новые взрывы? Еще один вызов? Этой ночью город спать не будет, кто-то пнул осиное гнездо. Аэромобиль пронесся мимо так быстро, что Ло не успела различить номера, не понятно было, какой группе он принадлежит. Телефон пока молчал, новых приказов не поступало, и Лита продолжила свой путь в направлении Бонпола по дороге попробовав сделать дозвон еще пару раз, с тем же результатом. Перед тем, как въехать на территорию, девушка одела белую простую маску, закрывающую правую половина лица.

Что сказать. Взрыв был, и взрыв был большой. Или работали совсем чайники, или их целью было уничтожить как можно больше. Здание обвалилось весьма неудачно, зацепив соседние. Открытого огня нигде видно не было, от аэромобилей, зависающих пестрым роем над пожарищем, было не протолкнуться. Скорая, полиция, пожарные уже сделали свою работу, но на всякий случай пара машин все еще была неподалеку.. Ло пустили за ограждение после предъявления документов и она направилась к большому аэромобилю карательного отряда. Основная волна паники была подавлена, но какой ценой, на площади было слишком много тел, явно пострадавших не от пожара. Людей грузили на носилки, кого то сразу в пластиковых пакетах. Вокруг царила уже не столько паника, сколько общая суматоха, много людей в форме, постоянное шипение раций, приказы.
На месте происшествия была группа Льюис Рич, именно она и вызвала Ло сюда. Видимо они прибыли совсем немногим раньше девушки. Члены группы рассредоточились по местности, помогая наводить порядок. Одним была хороша репутация карателей, хоть сколько то разумный человек не станет вступать в долгие споры с представительницей закона в белом.
Ло тем временем подошла к Льюис., которая разговаривала с ,скорее всего, начальником охраны и из обрывка диалога стало понятно, что взрыв не единственное, что успело произойти в многострадальном Бонполе, сейчас они обсуждали неизвестный отряд карателей, который был здесь до них и устроил «кровавую бойню» среди пациентов. Зато стало понятно, откуда здесь трупы… и , возможно, чей аэромобиль совсем недавно пронесся мимо Ло. Девушка коротко поздоровалась с главой отряда и мужчиной и прежде, чем ей дали очередное задание, рассказало  о недавней встрече. Если погони еще не было, то теперь они знали примерное направление возможных подозреваемых.
Пока начальники обсуждали ситуацию и отдавали дальнейшие приказы, Лита еще раз осмотрела ужасную разруху. Хлыст давно уже был зажат в руке, как и маска, он был сейчас не столько оружием, сколько символом власти и готовности  к действию. На самом пожарище ее помощь сейчас вряд ли требовалась, там работали спасатели. Разгребались завалы, хотя, если судить потому, как обвалилось здание, найти под грудой камней живых шансов было мало. Не само ли правление больницы рвануло тут все под предлогом концерта собрав больных, может быть с бюджетом все настолько плохо? А если не так, то заложить бомбу прохожий с улицы тоже не мог. Был ли это кто то свой, или прибывший на концерт же, или пациент. Плюс где-то они достали транспорт и форму карателей. И еще много и много вопросов, на которые, наверняка найдутся ответы. Рано или поздно.

Отредактировано Ло Лита (20-08-2009 21:20:42)

34

ООС: прошу прощения за задержку, описываю события непосредственно после взрыва, которые имеют отношение только ко мне и господину Такконе, в дальнейшие действия не вмешиваемся и по идее покидаем Бонпол до них, так что не обращайте на нас внимание

Что происходит? Вопрос застрял в глотке нашпигованным сломанными гвоздями комом. Пронесшийся мимо вихрь, столкновения с который удалось удачно избежать лишь благодаря рывку провожатого, обдал плечо и край лица жаром, животный рыдающий крик резко оборвался вместо со звуком глухого удара. С судорожным глотком воздуха в нос забился запах гари, от накатившего со всех сторон шума ничего толком нельзя было разобрать, но мужчина понял, что в действительности творится нечто ужасное. Времени на расспросы не было. Едва придя в себя, Бенедикт ощутил, что чьи-то руки буквально тащат его. Куда? Зачем? Дальше! Дальше от всего этого! Мужчина ухватился ладонью за плечо Роберта, едва обрёл равновесие и вновь обо что-то споткнулся, когда мысль пронзила его до нутра. Франк! Он рванулся, сам не соображая, куда. Слёту врезался в стену и тут же был схвачен так крепко, словно провожатый его помешался, силой поволочив прочь. Дальнейшее практически выпало из памяти, Бенедикт не помнил себя, всё смешалось. Кричал ли он, бился или покорно дал себя унести? Лишь смутно сохранилось, как спотыкался, падал бесконечное число раз, мучимый собственной беспомощностью, своим бессилием бестолкового груза более, чем когда-либо в жизни, потому что это трусливое животное бегство нельзя было простить человеку. Может быть, потом он сдался. Его разум впал в оцепенение, мысли прервались, кто-то кричал беспрестанно – и не он ли это был? - но в ответ на оглушающий визг, лопотание, бессвязное вытьё и истеричное блеяние хотелось выкрикивать только одно – Хватит! Хватит! Хватит! Лаять, будто взбесившийся пёс, задушенный конвульсиями слепой ярости.
После Бенедикт уже не был уверен, что он – тот же, кто стоял в комнате. Кого-то другого выдернули из пекла, почти вынесли на руках, вышвырнули в плесневелую духоту позднего бонполского вечера, обожжённого всё разгорающимся пламенем, который возвещал о своём торжестве грохотом, треском и рычанием, представляясь слепцу разбушевавшимся великаном. От столба пыли, поднявшегося с обрушением части здания, в которой они не оказались лишь по счастливой случайности, было трудно дышать.
Провожатый устроил короткую передышку. Наверно, из жалости. Бенедикт чувствовал, что едва стоит на ногах. Похож на призрака? Почему он так сказал? Дико забавные слова. Мужчина не преминул поделиться своим мнением, от души рассмеявшись. Он решительно повернулся, с надменным упрямством и злостью выдёргивая руку из горячей ладони, чтобы через два широких пьяных шага пошатнуться и рухнуть без сознания.

Отредактировано Слепой Бенедикт (21-08-2009 02:45:32)

35

День уже давно закончился, да и ночь перевалила за середину, а прогулку по почти пустынным улицам Бнпола можно было назвать даже приятной, если  бы изредка не раздавались приглушенные крики, но и их становилось все меньше и меньше. Ло отправили, как и остальных карателей, патрулировать улицы и собирать остатки разбежавшихся людей. Если это были психи – то в больницу, если простые смертные, но в штаб, на допрос. Обычная рутинная работа, для которой, каратели, в принципе не требовались, но раз уж пришли на вызов, то доводили дело до конца, руководствуясь и приказом, и заботясь о репутации своего подразделения. Наверное каждого карателя в той или иной степени можно было назвать фанатиком, а по другому нельзя. Не приживешься в их среде без особого стержня внутри, у каждой он был свой, но был обязательно. И сейчас Лита шла по ярко освещенной всеми фонарями улице, заглядывай в тени, которые стали только гуще, и думала о том, что повлияло на ее выбор. Да, в начале его, конечно не было, семья, традиции, но сейчас она стала совершенно свободна и независима от родственников, слава богу ей удалось попасть не под командование  матери или одной из тетушек, служили они не в Амоне и были слишком заняты, чтобы навещать «родовое гнездо». Иногда Лита, и не без оснований, думала, что они специально старались быть как можно дальше из за ее…дефекта. Забавный термин, но ее так долго приучали к нему, как и к тому, что быть карателем у нее в крови. Родственницы уцепились за единственный шанс хоть сколько то продлить славу семейного рода – бессмысленные трепыхания смертельно больного организма. Ведь на ней, рано или поздно, с позором или бесславно, закончится славный род карателей.
Тихое  беззвучное жужжание телефона и голос начальника отряда, отпускающий домой, тут они сделали все, что могли на сегодня, конец связи. Ло взглянула на часы, нахмурившись, а после улыбнувшись своим мыслям. Тихая, нехорошая это была улыбка, и уже спустя десять-пятнадцать минут все тот же служебный аэромобиль нес ее домой.

» Особняк Ло Литы

36

Командир расчета пожарных Генри Смит и медсестра скорой помощи Марианна.
Время событий - сразу после взрыва.
Пост написан на основе отыгранного в теме.

У командира пожарных Генри Смита не видно под шлемом странного оскала. Собственное дыхание оглушительное, стук сердца в ушах из-за адреналинового взрыва в организме, нехватки кислорода и ощутимого жара. Счастливая возможность говорить со своими по спецсвязи. Никто не знает, что кроме необходимого снаряжения к костюму прикреплена миниатюрная видеокамера в капсуле, предохраняющей ее от ударов и перепадов температур.
Не нужно отвлекаться на съемку, камера в режиме записи и автоматически фиксирует изображение. Пожарные делают свое дело, командир командует расчетом, камера снимает.
Машинально Генри закрывает лицо, защищенное шлемом рукавицей, заходя внутрь здания, по рации отдает приказ покинуть его всем расчетам ровно через пять минут. Он понимает, что сейчас уже никого из живых внутри не осталось. Температура воздуха здесь давно перевалила за сотню и ни один из тех, кто остался в здании не выживет. Плюс дым и завалы.
Генри Смит оценивает площадь пожара, выслушивает доклады, отступает в выходу и в последний момент за рукав вытаскивает одного из своих замешкавшихся подчиненных. В следующий момент происходит обвал.
На улице по площади мечутся люди. Пожарные и скорая помощь действуют по отлаженной схеме.
Ворота закрываются и начинается бойня.
Сейчас Смит не отрывает взгляда от тех, кто стреляет, машинально отключает рацию, откидывает шлем, чтобы лучше видеть происходящее.
Корчащиеся люди падают на землю, на мостовую и тротуар. Камни становятся липкими и блестящими от пролитой крови.
Смит сплевывает сквозь зубы и произносит нецензурное ругательство.
- Ты был прав Аллен, в том что отказал им, но мы опоздали. Таких идиотов нужно остреливать сразу же после проверки и без лишних сомнений.
Смит внимательно вглядывается в лица "карателей".

Десять дней назад они приходили к нему. Они хотели вступить в секту, говорили с другими учениками и обещали доказать свою преданность. Смит в них сомневался. Чем они вызывали недоверие ему трудно было объяснить, но чувствовал, что это не те, кто им нужен.
Старейшина выслушал доклад учеников и велел не торопиться с приемом, проверить их. После того, как новичков  проверили через свои каналы, Диксон приказал проследить и нейтрализовать их.
- Но мы опоздали.
Смит снова сплюнул. Он ничем не мог сейчас помочь. Зато потом можно будет найти каждого из них и уничтожить. Офитам не нужна лишняя грязь. А чистильщик в организации есть и весьма неплохой.

Миниатюрная медсестра ловко накладывала повязку на рану, но пациент вырвался.
- Куда же вы?! Немедленно вернитесь!
У сердитой девушки к пуговице форменного одеяния медсестры "скорой помощи" прикреплена такая же видеокамера как у комардира пожарного расчета.
Но мужчина вырвался и бросился к "карательнице". Девушка следом за ним, но замерла в неподвижности, глядя на то что началось у ворот.
Люди кричали, падали, а камера снимала.
Ярко-красный рот "карательницы" и насмешливая улыбка мелькнули в кадре, послышался высокомерный голос: "Вас что-то смущает, Рудольф? Есть приказ – попытке пересечь зону оцепления со стороны больных, действовать на поражение. Или вы не согласны с политикой, проводимой Праматерью и Святой Церковью?"
Затем медсестра повернулась и как завороженная смотрела на расстрел.
- Рудольф, его зовут Рудольф, - губы шептали имя человека, который только что лишился рассудка.
Девушка опомнилась и начала искать кого-то взглядом в толпе.
Генри Смит. Он так же пристально всматривался в лицо карательницы.
Девушка  бросилась к воротам, любой целой желая помочь умирающим и едва не попав под перекрестный огонь.
Камера снимала.
- Куда ты дурочка!
Крепкая рука перехватила ее поперек талии, голос Генри больше напоминал рычание.
- С ними разберутся, не бойся. Теперь нам нужно выполнять свою работу. Ты медсестра, помогай живым.

... Прошло несколько часов. Пожар был потушен, раненые эвакуированы, трупы еще лежали на липком асфальте.
Человек в форме пожарного подошел к маленькой девушке, сидевшей на бордюре тротура и подал ей руку.
- Нам пора, Марианна. Старейшина должен узнать, что здесь произошло и кто в этом повинен. Нужно спешить.
Девушка поднялась и оба сели в аэромобиль.

37

Полиция, отдел по борьбе с терроризмом, спасатели, пожарное команды т.д.  Третьего округа.

Наконец раненные и те, кому повезло выжить в катастрофе, были эвакуированы и размещены в уцелевшие сектора Бонпола. Пришлось уплотнить и без того тесные блоки, усилить охрану, увеличить дозы лекарств, чтобы снять перевозбуждение психически больных. Едва был потушен пожар, место взрыва было оцеплено, и начала работу команда Третьего округа по борьбе с терроризмом- сбор материалов, фотографирование места происшествия, тщательный опрос свидетелей. Следственные действия, утвержденные уставом, с соблюдением всех процедур. Папка с материалами росла, как гриб после дождя.  После окончания работы следователей, начался разбор завалов, сбор и вывоз трупов, расчистка места разрушения поврежденного здания, чья конструкция, не выдержав нагрузки, все- таки сложилась, как карточный домик.
К концу второго дня в Бонпол прибыл, немного пришедший в себя, Верховный инквизитор, чтобы своими глазами увидеть, как продвигается работа по нормализации жизнедеятельности округа. Отдав необходимые приказы и распорядившись незамедлительно докладывать в случае возникновения нестандартных ситуаций, Наварро, по настоянию врача, вернулся в особняк в Павлиньем хвосте.
На третьей день о взрыве напоминала лишь голая площадка на месте здания, где должен был проходить Вечер Искусств, да хмурые лица врачей, вынужденных в две смены работать, чтобы хоть как-то облегчить страдания жертв теракта.

Отредактировано Мастер игры (31-08-2009 10:58:34)


Вы здесь » Архив игры "Бездна: Скотская кадриль" » Сокровищ чудных груды спят » Бонпол, залы для проведения Открытого Вечера Искусств