Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив игры "Бездна: Скотская кадриль" » Но ангелы хранят отверженных » "Семь". Квартира и студия Флориана Грина


"Семь". Квартира и студия Флориана Грина

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Кондитерская прелесть старых кварталов "Бестиария". Вопиющая безвкусица лепнины, гротеск, все "слишком", все "избыток", все "довольно, я больше не могу".

Архитектура,  обожравшаяся деталями, арабесками, гирляндами, гроздями фруктов, проституточье кричащее псевдобарокко, пышная, как кружевные нижние юбки канканерки - в шесть рядов, в стиле старомодного кабаре с неистребимым душком  небритых подмышек  дешевой шлюшки.

В квартале этот дом называли кратко: "Семь". И это не номер дома, не значок на карте, а просто верная примета - на ложноклассическом фронтоне - искрошенные временем фигурки семи купидонов. Взрослые гипсовые малыши резвились, не стесняясь облупившейся штукатурки и торчащей  из сочленений арматуры.

Эти лепные куклы были страшны - кто без головы, у кого отвалилась пухлая ножка - и взамен торчал штырь основы, одного птицы загадили так, что под слоями помета,  он казался прокаженным.
Итак их было ровно семь - по три на каждом крыле и один прямо над полукруглой дверью.

  Все в разных позах, но угадать замысел было уже невозможно, у одного из купидонов в кулаке - искусно вылепленная рукоять ножа. Его сосед лежал на спине, похабно задрав лепные окорока. Рядом с ним развалился третий, живот его был вспорот, как у беконной свиньи на бойне, из раны торчали поникшие стебельки - когда то края утробы купидона были вазой для цветов.

Под ногами гипсовых мальчиков виднелись латинские надписи: Luxuria, Superbia, Gula, Invidia, Ira, Avaritia, Acedia  (Похоть, Гордыня, Чревоугодие, Зависть, Гнев, Жадность, Лень)  здесь названия грехов выглядели, как надгробные имена.

Уродливый фронтон отражался в витринах антикварных лавок, в затененых стеклах ресторанов с музыкой под полосатыми навесами, прыгала с одиннадцати вечера до шести утра неоновая ало-желтая вывеска ночного бара, древесные кроны были опутаны назойливыми разноцветными фонариками.

Апартаменты Флориана Грина помещались на третьем этаже дома "Семь".

Ну кто бы мог подумать, что в такой трущобе с виду, может скрываться вполне современная квартира, набитая дорогими игрушками - вроде домашнего кинотеатра во всю стену, последних новинок звукозаписи им  голографии,  библиотеки, делового кабинета, гостиной в колониальном стиле,  музыкального салона и спальни, размером с ватиканскую усыпальницу VIP класса - да и кровать с балдахином вполне сходила за элитный трехспальный гроб с пышным шелковым "приданым" и кружевами.

Прислуга - исключительно старше пятидесяти лет, с повадками древних британских лордов была незаметна, тиха, держалась с достоинством и не мозолила лишний раз глаза.

Такое ощущение,  что владелец квартиры просто издевался над самим собой и гостями. И в особенности над журналистами светских хроник - которые, ахая, фотографировали  с мощными вспышками ковры и огромные перьевые веера на стенах, и ампирные кресла, светильники, зеркала и бронзовые пекинские  курильницы, корешки старинных книг и белый рояль на хрустальных копытцах.
Гардеробная, в которой довольно модельного тряпья, чтобы нарядить армию снобов и щеголей, ароматная  ванна Клеопатры, и венец творения - нефритовый унитаз, сидение обито мехом собачки-пекинеса, альбиноса.  Собачка некогда принадлежала оперной диве Зое Уистити  из театра "Парадиз", и скончалась в момент совокупления с туфелькой своей хозяйки. Выкупить шкурку Флориану  дорогого стоило - оперная прима заломила за любимицу прединфарктную цену. Флориан, не думая, выписал чек и на сдачу - поцеловал хозяйке пальчики, обтянутые розовой перчаткой.

Фотовспышка щелк-щелк... Поцелуй. Крупный план.   Стоп. Снято. Все свободны. Всем спасибо.

Хотите гнездышко старлетки? Извольте.

Панель красного дерева с резной "вакханалией" скрывает полки бара.

Особой популярностью у фотографов пользовалась так называемая "византийская комната", там Флориан держал свою коллекцию. Жемчуг и меха. Жемчуг он скупал на аукционах и у антикваров, речной рисинками и розовый, белый, в радужку, дымчатый и тот, который знатоки называют "каплевидным барока",  и ценят выше золота. Сперма моря... Тончайшие переливы, и прелесть округлой формы, так и тянет сунуть за щеку, как молочный леденец. Жемчуг хранился в застекленных горках и сандаловых шкатулках. Меха просто россыпью лежали на полу - играли в полотнах солнца из высоких окон: голубая лиса и белый тигр, песцовая мелочь, собольки, фишер, пекан, илька, рысь,  норка, ягуар, котик, брошены будто небрежно, как попало, а на самом деле продуманно.

И множатся переливы в зеркалах, и так сладко рухнуть навзничь в мягкое золото и вздохнуть - да, все исполнено на земле.
Заломить голую полную руку под затылок и улыбнуться во все тридцать два - в россыпи светлых локонов, в косых перекрестьях солнца, в дымках сандала и иланг-иланга.

Веки тронуты гламурными  тенями с золотыми блестками.

Наманикюренные пальцы внимательно  впиваются в драгоценные меха, перебирают раскатившиеся веером жемчужины. Жемчужная нитка небрежным узлом на безволосой груди и ниже - тройным рядом на куполе живота. Но никаких вольностей - мы не нарушаем закон - все под покровом идельно белой шелковой сорочки с пенным кружевным жабо.

Стоп. Снято.

- Ну все что ли? - Флориан приподнимался на локте, отирал лоб, откашливался устало, чертыхаясь, отлеплял накладные ресницы - пошли все вон. Перерыв полтора часа.

Нажимал кнопку пульта - с легким треском скрывали оконные стеклопакеты кремовые жалюзи.

Оставшись один, он  отодвигал панель бара и звучно чокал горлышком бутылки о край лотосного бокала. Пил, тяжело прижимая холодной ладонью ноющую печень.

Наощупь  ловил на розетке оливку. Жевал, чтобы заглушить рвотный позыв.

И неуклюже садился в угол, нашаривал неловкой ладонью ножку рюмки.

Каждый человек достоин своего дома.

Флориан радовался одному: в его квартире не было ни одной вещи, которую он по настоящему любил.

Если завтра мой дом сгорит, я пойду по улицам города свободным и счастливым, как школьница в первый день летних каникул.

Отредактировано Флориан Грин (20-09-2009 15:18:14)

2

Десять утра. Пасмурно. Кажется, будний день. Пожилой секретарь деликатно поставил на ночной столик в изголовье поднос со стаканом чистой воды и зеленым яблоком. Подумал, присовокупил серебряный фруктовый нож. Прибор четко звякнул.

Хозяин замычал и перевернулся на другой бок. Он заснул три часа назад. На  опухшей спросонок щеке - красный след от наволочки.

Волосы убраны под парикмахерскую сетку.

Секретарь кашлянул:

- Прошу прощения, господин Грин,  восемь минут одиннадцатого, в гостиной ждет посыльный из "Лавки древностей". Заказ собран.
Вы назначили на десять тридцать. 

Флориан обернулся через плечо, не открывая глаз, выговорил:

- Стравински. Будь ангелом, не будь какашкой. Еще пятнадцать минут... И я человек.

Старик развел руками в карточных тонких перчатках:

- Никак невозможно. Регламент. Сами потом рассердитесь.

- Черт с тобой, убийца. Садист. Латентный. Вы все хотите моей смерти, я знаю.

- Не все. - с достоинством отозвался старик. - Я не хочу. Вы исправно платите жалование.

Флориан Грин выбрался из под одеяла, жадно вылакал воду, с утра его пробила мелкая икота. Закатив глаза, он задержал дыхание, шумно выдохнул. Пуговицы мягкой пижамной блузы нещадно давили складки на талии.

Секретарь, бережно поддерживая  под локоть, провел полуслепого с недосыпа хозяина в ванную.

Точно в десять тридцать Флориан Грин вошел в гостиную, почти ровно ступая по белому с хорасанскими узорами ковру, мягкие вельветовые брюки в обтяжку, ангорский пушистый свитер с Y-образным вырезом, волосы убраны в "хвост", на левом сильнее второго опухшем веке, он придерживал марлю со льдом.
В барном стакане на два пальца - коньяк, и медузой плавал в нем среди колотого льда - яичный желток, как вынутый глаз.

Прилизанный посыльный поднялся навстречу, заученно улыбаясь.

Плотный, упакованный в целофан  пакет ждал на столе.

Флориан подписал накладную, брезгливым  жестом отправил посыльного к секретарю за платой.

И как только за визитером затворилась дверь, оживился, вспорол пакет липким фруктовым ножом и широко вывалились из прорехи пожелтевшие ветхие листы нотных записей.

В них Флориан вцепился, как голодный кобель в мосол.

Жадно пересчитал. Вчитался в нарочитую скоропись нотных гроздей. И незаметно для себя начал отбивать ритм по столешнице.

Поставщик не обманул. Бог весть в каких архивах он нашел эти старые нотные записи, давно уже пущенные в расход, разрозненные, вперемешку - и духовные и светские вещи. Их предстояло расшифровать, аранжировать, привести в достойный вид.

Флориан крикнул через дверь:

- Стравински! Два часа ко мне никого не пускать. Только если экстренно.

Он собрал листы, и перешел в смежную с гостиной музыкальную комнату.

Окна плотно зашторены. С мерным еле заметным гулом работал кондиционер.

Флориан аккуратно поставил первые четыре разворота старых нот на пюпитр, разбудил парой небрежных аккордов рояль.

Да. Это оно.  То, что я заказал и ждал полгода.

Ноты он легко читал с листа. и иной раз пальцы перегоняли зрение.
Рояль привычно отозвался хрустальным нутряным гулом:

-   Stabat mater dolorosa
    juxta Crucem lacrimosa,
    dum pendebat Filius.

( Стояла Мать скорбящая
    Возле креста в слезах,
    Когда на нем висел Сын)

Негромко и чуть неуверенно начал Флориан.

-     Fac, ut portem Christi mortem,
    passionis fac consortem,
    et plagas recolere.

  ( Позволь разделить с Тобой смерть Христа,
    Страсти сделай причастником
    И раны освежи. )

    Fac me plagis vulnerari,
    fac me Cruce inebriari,
    et cruore Filii.

        (Пусть меня ранят ударами,
        Дай мне упиться крёстной мукой
        Из-за любви к Сыну.)

- Из-за любви к Сыну... - снова повторил Флориан, и тут же охнул, сбившись - Из - за любви - Ик - к Сыну...

Будь проклята утренняя икота.

Он выхлебал полграфина, проливая воду на белую ангорскую шерсть.

Ноты стоили своих денег...

Справившись с утренним похмельем, белокурый капельмейстер вышел на финал:

    Quando corpus morietur,
    fac, ut animae donetur
    paradisi gloria. Amen.

        Когда тело умрёт,
        Даруй моей душе
        Райскую славу. Аминь.

Какое счастье, что до наших дней сохранилось сочинение монаха Якопо ди Тади, "Стояла Мать скорбящая"...

Откинувшись в кресле, Грин  прикидывал, как бы можно разложить партитуру для хора...

И уже без аккомпанимента, сладко промурлыкал, перекинув бедро через подлокотник, провел ладонью от паха до пупка, кожу приятно щекотал мягкий ворс пуловера:

- Когда тело умрет...

Даруй мне...
Райскую славу. Аминь.

Глаза предательски защипало. Как трудно носить в теле чувствительную душу. Флориан Грин вздохнул и прикончил утреннюю порцию коньяка.

Но вместе с партитурой духовного гимна "Stabat Mater", антиквар принес еще кое-что...

Отредактировано Флориан Грин (20-09-2009 00:42:48)

3

Когда добрый Бог раздавал сердца нерожденным детишкам, Флориану Грину досталось сердечко поплоше из ящика с пометкой "третий сорт. Уценено."

Что ж. Не все выигрывают в лотерее бриллианты, кому то достается стекляшка. Флориан боялся боли, старческой немощи, увечий.  Плюхался, сомлев, в обморок, если видел кровь из легко порезанного пальца.  Дохлая кошка или растерзанный голубь в палисаднике могли испортить его день.
Он не терпел грязи или просроченных продуктов.
Прислуга знала, что ни в коем случае нельзя гасить коралловый ночник в изголовье кафедральной кровати. Хозяин плачет, если просыпается в темноте заполночь.

Флориан растворил в остатках воды из графина шипучую таблетку аспирина. Стенки стакана еще шибали коньячным духом. Он заставил себя выпить лекарство.

И тщательно проверил шторы, запер дверь на два оборота. В музыкальной комнате была прекрасная звукоизоляция, иногда он делал здесь записи - для себя, сводил старые дорожки, еще консерваторские.

Все превосходно, да. Все превосходно.

Грин растер ледяные руки, колкая кислятина аспирина отрезвила окончательно.

Сердце труса - тяжелая и драгоценная ноша. Тик-так, слева, сокращается в грудной клетке, мышечный мешочек с - увы - недурной прослойкой жирка, но ведь все таки гоняет кровь, все таки работает и днем и ночью, Господен кровеносный насос.

Флориан аккуратно вынул  из нотной стопки заветное "кое-что".

Это была партитура песен-зонгов к старинной пьесе о женщине, которая потеряла на войне двоих сыновей и дочку.

Пьеса злая, страшная, и честная, как укус бешеной собаки в  лицо. В ней было все от скотства до небес...

От подвига до подлости.

Бумага желтая, ветхая, кое где была тронута плесенью, Флориан старался не дышать, разделяя листки.

Прочел, шевеля липкими губами  от начала до конца.

Воровато обернулся на дверь. Сам усмехнулся над собой. Ну что ты шарахаешься, как школяр, который онанирует в незапертой сортирной кабинке.
Вспомни, кто ты такой. Выше голову, милашка Фло. Улыбнись.

И... All that jazz!

Он ударил по клавишам, рванул ритм синкопой, высыпал ноты, как горох, опережая вдох...

Резко и жарко раздвинул ноги на крутящемся стульчике - так что затрещали брючные швы.

И неожиданно хриплым неманерным баритоном выдал, гортанно и зло:

- Было время -- я была невинна,
  Я на род людской глядела сверху вниз.
  Я не знала, что такое половина
  И не знала что такое...
Ком - про-мисс!"

Раз в месяц или два, Флориан забывал дома свое трусливое сердце. В три часа ночи он выходил на улицу, в дождь или блеклое в огнях города небо с прорывами облаков.
В руках он держал старомодный чемоданчик-кофр для одежды. Лицо замотано темным шелковым  шарфом. В левой руке - трость с янтарным набалдашником.

Правдами и неправдами он добирался до самых неблагополучных кварталов города. Оскальзываясь на гнилых капустных листах, собачьем дерьме и перепревшем тряпье лежанок бездомных, Флориан Грин проникал в подсобку дешевого кабачишки с музыкой, где табачный дым висел под потолком, где заваривались драки с поножовщиной, визжали девки, невероятная сволочь пила из захватанных стаканов бурду, а пианист с нервным тиком наяривал, фальшивя, на разбитом фортепиано спотыкачие мотивчики.

Из женского туалета, где на полу засыхали желтые лужи, а в переполненном баке валялись окровавленные прокладки и  тампоны, выходила, оглаживая стянутые корсетом сдобные бока размалеванная пышка  Флориана в короткой юбке-солнце, она покачивала бедрами, обтянутыми ажурными чулками, как окорок - сеткой. Волосы были взбиты и начесаны щеткой, как у соломенной ведьмы, а из тульи маленького цилиндра с блестками торчал плюмаж страусиных перьев. На обширном заду - валик-тюрнюр сердечком, до локтей - черные с искрой перчатки. Острые каблуки ботфорт  давили  окурки и объедки на полу.
Жирной алой краской намалеванный минетный пухлый рот сложен буквой "О".

Левый чулок лопнул и в прорехе видна татуировка на ляжке - роза на колючем стебле.

Грудные складки приподняты жестко зашнурованным корсетом и тонут в черном кружеве. Шнуровать помогала огромная безносая бабища, сиделица из кабацкого сортира, выдававшая за мелочь - пипифакс и обмылки.

Флориана выходила на обшарпанную сцену, целовала пианиста в лысину и коротко ахнув, ставила ногу в ботфорте на стул.
И начинала петь, перекрывая мат, отрыжку и хохот в зале.

В зале ржали, ее хлопали по жаркому крупу, совали за подвязки грязные купюры, предлагали мятые сигареты - и она брала, и неумело закуривала с оттяжкой между куплетами.

"Моя девочка любит только вещи
Мокрые вещи
Скользкие вещи
Скверные вещи
Ангелы плачут, о, мама,
Ангелы плачут,
Когда моя девочка
Любит ..."

И когда все перепьются до невменяемости, когда устанет пианист, когда вышибала выволочет за шкирку захлебывающегося блевотиной подонка, Флориана садится верхом на стул.

Кивает в дыму плюмаж.

И тогда она поет "Sanctus".

Херувимскую песнь. Чисто, без хрипа и визга течной кошки, так, как пела бы  перед смертью. Слезы смывают тушь, и лицо ее - уже не мужское и не женское становится красиво и спокойно, как посмертная маска.

И знает. Что семь минут в зале будет тихо, как в гробу.

Каждый раз Флориан Грин боится, что  не вернется домой.

И каждый раз возвращается.

Отменяет все встречи на сутки. И лежит лицом к стене в комнате.
Где абсолютно тихо.

К счастью татуировка на бедре временная и смывается жесткой губкой.

... Флориан Грин закрыл крышку над клавиатурой. Подпер полную щеку кулаком.

Любовно огладил старые нотные листы.

Прекрасно. Они должны услышать это... Это написано для них. Не пафосные концерты, транслируемые на гигантские экраны, не подцензурные хоралы, а именно вот это - музыка для тех, кто отчаялся, кто на дне, кто живет по принципу "умри ты сегодня, а я завтра"...

Флориан взял из бонбоньерки карамельку, причмокнул губами, и кивнул своему отражению в зеркале...

Пусть все катится к чертям. Лишь бы всем было весело.

Грин  отпер дверь.
И скомандывал:

- Стравински. Завтрак. Почту. Прессу. Пора работать. В два часа меня ждут в капелле.

__________________

В тексте использованы стихи из пьесы Бертольда Брехта "Мамаша Кураж и ее дети" и текст фокстрота 1920 года "Моя девочка любит только вещи".

Отредактировано Флориан Грин (20-09-2009 15:19:29)

4

ООС: несколько дней спустя, подводя под основное время игры.

Свет. Тень. Свет. Тень. Свет. Тень. Тень. Тень (на этом пролете лестницы не горят под потолком лампы дневного света) Свет.

Третий этаж. Застекленная ниша. Пост охраны. За монитором – молчаливый человек. Затылок. Жесткий ёжик стрижки.

Встает навстречу, быстро нажимает кнопку на пульте. Лязгнула в ковровом коридоре решетка.

- Добрый вечер, господин Грин.

Флориан кивнул, не думая.

- Да.
- Все спокойно. Смена в 22.30.
- Так.
- Как Вы сказали, все свободны до  завтра, 11.45.
Флориан, проходя в коридор, передумал, щелкнул пальцами
- В 12.00.
- Есть.
Флориан шел и за его спиной одна за одной с легким отзвуком гасли вертикальные  лампы. В такт шагу и острию трости, врезавшейся в ворс ковровой дорожки.

Ниже этажом – дорогой кабак для веганов, для фригидных роскошных тигриц в белой коже и латексе, для их молчаливых ручных мальчиков и лысеющих  богемных импотентов  Две порции салата из водорослей с острым соусом. Сливовое вино. Плавающие свечи в хрустале. Секс? Нет, что Вы, я предпочту чашечку кофе. 

Под самой крышей – зимний сад и студия модного фотографа, который последние десять лет снимает только апельсины. Апельсины в морском прибое. Апельсины и свечи. Апельсины и черный шелк. Апельсины под струей воды. Апельсины, прошитые пулей. Апельсины, янтарь и раздавленная в кулаке ампула. 

Фотограф скоро умрет. Рак поджелудочной железы. Опухоль размером с апельсин.

Между веганами и апельсинами – пустая сегодня квартира Флориана Грина.

Охрану Флориан усилил после взрыва.
Чудом он и его хористы не оказались в переделке, шла подготовка новой программы, небесный диджей не врубил громкость, и только крупный пот пробил, когда слушал последние новости.

Впрочем, не один взрыв был тому виной.
Два месяца назад по видеофону, ровно в три часа ночи его осаждал старый фрик, верхняя часть экрана прикрыта фольгой, а снизу либо эрегированный член, увеличенный камерой вдвое, либо дряблая раздвинутая задница с прилипшими к седым волоскам  катышками дерьма.

Номер придурка выяснили, оказалось старый сисадмин из Торговой галереи, страдающий сатириазисом. Штраф, порка и пять лет дурки. Да эта развалина и года там не протянет.  Чмок, милый, встретимся в аду.  Не ты первый, не ты последний,  дрочер.

Флориан уже в прихожей сбросил осточертевшую верхнюю одежду. Долго, с наслаждением  отфыркиваясь, подставлял голову под хлесткие струи ледяной  воды.

Сумасшедший день.  С утра лаялся со звукооператорами, до сих пор не налажены пульты и мониторы, потом репетиция, потом договор о двух сольных концертах в «Павлиньем хвосте», нельзя терять форму.

Дом пуст и холоден. Секретари, холуи, продюсеры, все к черту.  Флориан, наощупь, затягивая шею в розоватый шейный платок,  прошелся по комнатам, проверил мертвые экраны, придушил, как гадину, разрывающийся мобильник, опустил шторы, включил кондиционеры.

Играли на тугих перламутровых бедрах расклешенных брюк узоры стразов. Под шелковой рубашкой ртутно  переливалось спелое тело. Грин недовольно хлопнул себя по боку. Если так дело пойдет, дорогуша, тебе через полгода светит очередная липосакция. Я подумаю об этом завтра.

Зверски голоден.  С шести утра только чашка черного кофе и двести коньяка...

Впрочем, ставшее уже привычным за последние годы вечернее обжорство, сегодня придется отставить. В путешествие надо отправляться налегке.

И так уже нахлебался воды из под крана до резиновой  тошноты.

Грин двумя пальцами раздвинул жалюзи. Город яростно крикнул огнями, иглистыми башнями, золотыми шмелями аэромобилей в фиолетовом небе.

Жалюзи сомкнулись.

В Аммоне мурашечно неспокойно, лихорадит, позднее лето, липкое время малярии, сладковатой трупной гнили, праздник общей беды..

Флориан присел на подоконник. Провел ладонью от мокрого воспаленного рта до кадыка.

Сегодня я отправлюсь в долгое путешествие. Отсюда и до завтрашнего полудня.

Он коротко засмеялся и легонько стукнул кулаком в ладонь, встряхнул головой. Мокрые волосы хлестнули по щеке.
- Мэри едет в небеса. - его темный, чуть гортанный голос странно звучал в гулком, как раковина, доме, под ровным выдохом кондиционированного воздуха, как живые, шевелились перьевые веера на стенах. - Мэри едет в небеса...

Отредактировано Флориан Грин (23-09-2009 03:27:59)

5

Щелчок выключателя. Матово  засветились утопленные в обшивку под потолком лампионы.
За музыкальной комнатой скрывалась еще одна, плотный отсек домашней студии, пульт в чехле,  пробковые стены, застекленная секция. Два динамика по пояс. Черное поролоновое в решетке рыльце микрофона. Профессиональные тяжелые наушники на дужке «металлик».
На стене – клешневидная, оттенка панциря майского жука и нефти электрогитара «B.C. Rich. Warlock». Плотный кожаный ремень, заметно и жестко стертый там, где перехлестывал плечо хозяина вот уже семь лет.
Флориан запер дверь, оживил с пульта огоньки на черной башенке системы. Поставил на   «repeat»  три диска : «Ziggy Stardust», «Diamond Dogs» и какой-то паленый сборник без названия.  Выкрутил на полную мощность громкость. Две полоски паузы.

Он достал из заднего кармана клешей твердую пачку дешевых сигарет, сел по турецки на черный ковролин и медленно надел наушники, откинув назад волосы.

Сигаретная пачка была помята, давно вскрыта и с виду  пуста. Неделю назад, как много раз бывало до этого дня, он получил ее в Четвертом Округе, в грязном  тупике за складами, в обмен на плотно свернутые купюры. Лицо человека напротив было скрыто клетчатым шарфом. От него шибануло перегаром, потом и ссаками. Они встретились буквально на пять секунд – пачка – деньги из руки в руку, почти не прерывая движения,  и разошлись.

Грин вытряхнул из пачки на ладонь пару квадратиков промокательной бумаги, размером 5X5
Не больше почтовой марки. На одной – картинка: черный муравей. На второй – девочка в передничке с голубой лентой на волосах и улыбающаяся  кошачья голова без туловища.
Маленькие билеты для большого путешествия. Побег из Аммона на шесть часов. Нелегальный, без паспорта, визы и сканирования радужки глаза.
Common, baby.
Флориан разомкнул накрашенные губы и бережно  положил обе марки на язык, прижал к нёбу. Долго и влажно облизнул средний палец.
Бумага мгновенно пропиталась слюной. Грин затолкал мокрые катышки под верхнюю губу.
Двадцать минут сидел, задумчиво барабанил холодными пальцами по круглому колену.
Лицо бескровно. Под кожей не кровь, а газированная ледяная вода. Когда  холодная колкая околоплодная  волна хлынула в лоб, Флориан нашарил пульт, отжал паузу и повалился навзничь белой шелковой куклой в блестках на черный ковролин, закинув руки за голову.
Кипятком и кислотой  взорвали череп первые гитарные аккорды.

Lucy in the Sky with Diamonds.

С ржавым оранжевым скрипом дернулись радужные  кабинки американских горок, и ухнули вниз со спутниковой высоты, прямо в шипучие  фейерверки, в раскаленное  золото и алый  шелк китайских фонарей, в онкологические взорванные апельсины, смех на вкус оранжевый, солнце пахнет лопнувшей струной, рельсами скоростного поезда, цианидом. По мраморным искристым ступеням катятся с визгом кастрированные толстые недоноски, кусаясь от тесноты и истомы.
В конце лестницы человек, высокий как гроб стоймя, в алой мантии с оттягом наносит удар утяжеленным кнутом по хребту черной мантии. Красиво рассек позвонки. Полумаски треснули. Под ними сухая бамбуковая пустота и труха.
Чучела, восковые фигуры, бычья кровь на арене, разводы бензина в вязком прибое, пляжный песок  и багровое небо, развернутое как веер павлиньего хвоста, северное сияние, сердечный приступ, ангедония, амнезия, алиса в стране чудес....

Голая рыжая  женщина в развилке дерева  раздвинула ноги и втиснула между ослизлых половых губ вырезанное глазное яблоко.
Морг. Хлор. Натр.
На ладони горит спирт.
Нет, это не ступени лестницы, это клавиши, черные и белые.

Белые чулки  с алыми подвязками на полных мужских бедрах, жемчуг в пять рядов на голой груди, на плечи наброшена без рукавов белая  кроличья шубка.  Правая рука Флориана кривляется на клавиатуре, левая мерно онанирует в такт аккорду. Мятный вазелин, ваниль, мускус и горький шоколад.

Механический священник, как кузнечик, крестит горящий город.

Хлестом на белый чулок Флориана  сбоку и снизу – кровяной крап. Свиньи режут свиньей. Для тебя. Из яремной вены свиньи шибает фонтаном. Вздрагивает ткань концертного динамика.
Флориан ложится на вспоротую тушу свиньи  с распяленными на цепях четырьмя ногами,  и поводит в требухе  полновесными ляжками, фрикции в сукровице и говне.
Под животом скользит отвернутый, как край одеяла,  беконный сальник, петля пуповинной вены, черная каша печени.  Чулки раскормленного насильника уже не белые,  в мясницких  пятнах, как фартук хирурга, лопнула от жара нитка, жемчуг раскатился на весь мир с костяным стуком.
Это не свинья под тобой,  Фло. У распоротой туши скальпированная  человеческая голова.  На губах запекся и обгорел до вони сигаретный окурок. Let’s go! Трахни его в сердце.
Вцепись добела в поручни кабинки американских горок. Сейчас мы идем на сверхзвуковой вираж.
Нет.
Еще секунда.
Вот.
Сейчас.

Твое  черное станет золотым. Готов? Пошел!  Bang-bang!!!

Лопнуло кровоподтеком беременное  грозой  облако и медленно  выблевало  в запрокинутое на взлете  лицо Флориана  белые розы, золотые блестки, эпилептические отсветы дискотечного шара,  тополиный пух, зажженный солнцем, ледяные брызги шампанского и перья в крови.
Холодные кулаки давят сомкнутые веки. 
Тихо, с морозным стеклистым  звоном  сыплется золотая пыль в открытый рот, в трахею, в легкие, в желудок.
Я счастлив. Я мертв. Поймай меня, если сможешь.

... В наушниках шипящая тишина. Таймер сработал. Остановил диски.
Белый шум.
Флориан Грин открыл глаза. Сколько времени прошло, он не хотел знать. Шелк рубашки в клочья, красные царапины от ногтей на груди, надорван сосок. Кончики пальцев и губы чуть посинели. Четче выявилась на предплечье татуировка - черная ящерка - браслет - раздвоенный язык касается хвоста, замыкая круг.

Разметанные концы шейного платка изгрызены. Лицо – сплошная запекшаяся масса – смазанная косметика, слезы, слюна,  желчь рвоты. Между ног на белом атласе клешей – темное влажное пятно мочи. 
Он не двигался. Пока нельзя. Главное теперь запомнить мелодию, которая до сих пор гулко отдается под куполом лба. Потом записать нотами, потом сыграть и свести. Из страны чудес можно вернуться с уловом.

Грин вздохнул, тронул сведенный судорогой живот и отключился.
Через три часа он снова будет на ногах. Еще один деловой день в прекрасном и справедливом городе Аммоне.

Переход в тему:  Квартал рыбаков

Отредактировано Флориан Грин (12-10-2009 21:14:25)


Вы здесь » Архив игры "Бездна: Скотская кадриль" » Но ангелы хранят отверженных » "Семь". Квартира и студия Флориана Грина