Архив игры "Бездна: Скотская кадриль"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Квартал рыбаков

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Границу этого квартала легко можно обнаружить по армии сытых и воинственных кошек, возникающих словно ниоткуда, едва случайный путник ступит хоть шаг на территорию, которая многие века принадлежала рыбакам и их семействам. Совсем не обязательно знать названия улиц, а можно просто следовать за кошками или по запаху, становящемуся невыносимым, чем ближе путешественник подходит к рыбным лабазам и магазинам. Они и тянутся до самого рыбацкого порта, откуда мотоботы и лодки выходят за дневным и ночным уловом. Если не иметь хорошую координацию, то можно запросто навернуться на гнилых рыбных потрохах, которые хозяйки выбрасывают прямо на проезжую часть, и блестящая слизь переливается всеми цветами радуги под летним солнышком и стекает в сточные канавы, вырытые по обеим сторонам узких улочек. В ночные же часы, если и подвернется один единственный фонарь, то он будет освещать вход в какой–нибудь ресторанчик, а не извилистый лабиринт переулков, поэтому ходить по кварталу без сопровождения не рекомендуется. Поговаривают, что в нем пропадают люди, а у берегов потрясающий клев. Старики рассказывают, пряча улыбки в усы, что местная публика сбрасывает в воду трупы, вот рыба и ходит косяками. А кто будет проверять? Никто не возьмется нагрянуть в этот мрачноватый узел улиц и улочек, где из зелени остались только пожухлые травы в небольшом сквере «Рыба – пила» да неприхотливые пальмы, зажатые между невысокими, двухэтажными домиками. Кровавая вендетта, царствующая в квартале, вызывает беспокойство в окружении Правительницы, но Четвертый округ не входит в зону рейдов Карательного отряда и продолжает вести размеренную жизнь по своим законам…

2

"Семь". Квартира и студия Флориана Грина

ООС: несколько дней спустя после взрыва в Бонполе. Однвременно с real-time игры.

Грин оставил на окраине рыбацкого  квартала  допотопный раздолбанный автомобиль с надписью-стикером на заднем бампере "High-toned son of a bitch" * . В бардачке хлам, зеркальце заднего вида треснуло и болтается "на соплях". Местным барсеточникам нечем поживиться. А угонять такую развалину не придет в голову самому отпетому мазурику.

Флориан выгрузил из багажника тяжеленные хрусткие  пакеты из супермаркета, охнув, вскинул на плечо набитый под завязку рюкзак. Светлые пряди выбивались из под полей потертой черной шляпы, широкое лицо покраснело от натуги, пока он волок по горбатым вонючим улочкам неудобную  кладь.

Резко пахло из подворотен двухэтажных домишек  морскими йодистыми водорослями, гниющим проморенным деревом, кошками, требухой.  Время - заполдень. За грязными витринами магазинов - на прилавках вяленая рыба, грязные ракушки мидий, щупальца морских тварей в сухом льду, бутылки дешевой газировки и портвейна системы "тошниловка".

Грин медленно шел по дворам, завешенным стираным бельем, и все ближе и яснее тянуло морским ветром.

Он не был здесь три месяца.

Вот, узкая бетонная эспланада набережной, волнорез, пристань - лодчонки  на приколе в мелкой ряби. На сваях - бунты просмоленных канатов. Старик с удочкой. Он в любую погоду тут сидит...  Круглые сутки и все времена года напролет, как будто от его пластикового красно-белого поплавка зависит постоянство мира. У рыбака пустой крючок.

Прибой шевелит у свай апельсиновые корки, пену, пластиковые бутылки...

Флориан толкнул плечом дверь подъезда и чуть не ослеп от каменной прохлады и сутеми трехэтажного домишки грязными окнами на грязное море... Дом номер 47, последний перед маяком. По ночам по акватории между молами шарил конусный свет мощного дежурного прожектора с башни.

Перехватывая на лестничном пролете пакеты, он нелепо привалился спиной к стене - по ступеням спустилась старуха с собачонкой, и не обратила внимания на рослого полноватого парня в щляпе, черной косухе со сломанными молниями,  джинсах и заляпанных грязью казаках,  мало ли тут таких ходит. Да каждый второй. 
Флориан завозился с ключами у двери второго этажа. Он до холодного пота боялся, что там, в однокомнатной квартире - на полу лицом вниз лежит и гниет  человек и по нему ползают мухи.

Он сгрузил чертовы свертки и рюкзак в темной прихожей. Подышал на пальцы, торчащие из обрезанных перчаток.
Резко, как отдирают пластырь с больного - рванул комнатную дверь.

Косые полотнища солнца из полукруглого немытого окна во всю стену.

Тяжелый кислый  запах бомжевника.

Пылинки пляшут в луче.

Тень от крестовины рамы падает на рваные обои.

Раскинув руки крестом стоял у стены на одной ноге, поджав вторую, истощенный до последней степени человек - провал живота, ребра дугами наружу на груди, как скелет жука.

Распятый был старее смерти, в грязных синих трусах с желтыми потеками в паху. Заросший - борода, усы, так что рта не видно. Сальные седые космы перехвачены на лбу... нет не венцом - жгутом серого вафельного полотенца.

Распятый старик обернулся, узнал Флориана и метко плюнул ему в лицо.

Пенка слюны залепила глаз. Грин не утерся, но подойдя, ощупал распятого, взял его острое лицо в ладони

И глухо, на улыбке выговорил,

- Ах ты гребаный, гребаный, гребаный Исус Христос... Живой.

________________________________

* Модный сукин сын - реплика из романа Стивена Кинга "Темная половина".

Отредактировано Флориан Грин (12-10-2009 05:19:39)

3

Старик щерил редкие зубы с песьим кофейным налетом и мелко тряс головой. Варикозные вены оплетали лодыжки и прутяные предплечья.

У его грязных босых  ног  жужжала в пустой консервной банке мясная муха.

Эмалированная миска на подоконнике  полна старых объедков, в ошметьях буквально кипели белые личинки.

Флориан огляделся , сжал кулак.
Бутылки, проссанное тряпье на тахте, с потолка пялилась голая лампа на жилке провода.

Флориан пнул бутылку - она со звоном отлетела, снесла скомканный газетный лист - под ним засохшая куча дерьма.

Грин тяжко задышал сквозь зубы, опустил голову. Схватил отца за плечи и несильно встряхнул.
Заорал, не сдержавшись:

- Почему ты гадишь там, где ешь?!

Распятый с черной улыбкой двинул сына костлявым коленом  в пах и быстро  укусил под скулу.

Флориан выматерился и мягко повалил отца на тахту, как сухое дерево.

Поглаживая ладонью ушибленную мотню, он заглянул в ванную и присвистнул.  Унитаз полон до краев  бурой жижей, бачок сорван и перекошен, в ванне - слой ржавчины, серятины, жженая ветошь, газеты, кошачье дерьмо...

Грин вернулся в комнату и сел на корточки в изголовье отцовской тахты, говорил спокойно, молотя в такт кулаком в стену.

- Так. Эта курва опять тебе покупала выпивку? Где микроволновка? Продали? Ты же с голоду сдохнешь. Ты даже паспорт пропил, старый говноед.

Он оскалился, встал.

- Погоди тут, ага?

Флориан сбросил на вешалку косуху,  остался в клетчатой рубахе и джинсах, порылся в ящике с инструментами, сунул руку в карман и поднялся этажом выше. 

Постучал. Дверь соседкиной квартиры приоткрылась, за цепочкой опасливо белело лицо колоссальной грудастой бабищи. Шибануло кошками и подгорелой рыбой.

- Рози... Детка. Открой. Свои.  - мармеладным тенорком промурлыкал Флориан.

Баба откинула цепочку, заулыбалась, как взрезанный арбуз.

Грин сгреб ее сальные  щеки в горсть и обрушил всей тушей на тумбочку в прихожей.

Забил пинками в угол. Баба завыла.

Флориан веско наклонился над ней и зарычал в ухо:

- Ты... дырка рваная... Я тебе за что с весны платил? Чтобы ты воровала и спаивала? Ты мне по мобиле врала, что он здоров и сыт. Все, конец лафе. Ключ от квартиры верни.

Баба завизжала с новой силой перекрывая гогот и фонограммную музычку дешевого ток-шоу по телевизору на кухне.

- А иди ты! Пидор!  В Бонпол твоего папашу, и тебя на штырь... Королева с яйцами!

Щелк.

Флориан приставил к шейным складкам бабы кнопочный нож-выкидуху.

- Детка. Верни. Что я сказал. Быстро.

Баба молча вынула из фартука ключ. Флориан, не убирая ножа, спрятал его.

- Теперь вникай, Рози. Если ты еще раз подойдешь к двери моего отца, я об этом узнаю.  - он шептал нежно и жарко, как опытный любовник, - Я приеду в тот же день, вырежу тебе матку и затолкаю в глотку. А твоего мужа импотента и дочку-шлюху я зарою. Своими руками. Но перед этим заставлю их у меня отсосать. Только зубы выбью, потому что я сторонник безопасного секса.

- Бинго! - петушиным голосом заорал телеведущий

- Бай, детка.

Флориан сплюнул и хлопнул дверью.

Отредактировано Флориан Грин (27-09-2009 05:30:34)

4

Без малого четыре часа Флориан Грин разгребал завалы в отцовской комнате, сваливал дрянь в черные мешки для строительного мусора. Угарно матерясь, по уши в смазке, ржавчине и жиже прокачивал сортир, менял резиновые прокладки  смесителя и драил ванну хлорным порошком. Самым трудным делом было загнать отца  в ванну.
Сумасшедший  метался по квартире, приплясывал костями, как дикая помесь Иисуса Христа и Ганди. Вырывался, разодрал на плечах сына клетчатую рубаху.

Через полчаса мокрый полуголый Флориан на руках вынес из ванны вымытого отца.

Постриг ему желтые крошащиеся ногти на распаренных ногах , обработал пораженную рожистым воспалением голень. Отец, закутанный в чистую простыню сидел на тахте, переплетя ноги в позе лотоса и выгребал ложкой из открытой банки фасоль в томате.

Флориан сел на пол, тяжко, как у запаленной лошади ходили под рубахой круглые бока. Он стиснул фильтр сигареты между большим и указательным пальцем.

- Так. Я там на кухне все сложил. Все банки сразу не открывай. По одной, ладно, как проголодаешься. Пришлю мастера, он холодильник починит, у меня сейчас времени и деталей нет.  Я посмотрел, там по ходу компрессор и фильтры надо менять. Бинт не трогай до завтра. Я доктора подгоню...  Белье чистое там, в пакете и марлевые салфетки, если гной, ага?
Я  теперь буду вырываться раз в неделю. Ты не скучай... Да, вот еще. Это тебе.

Грин вытянул из пакета твердый рулон, развернул. Это был дорогой, глубокой печати постер два метра на полтора - Мона Лиза.

Репродукциями Моны Лизы Джоконды - были заклеены все стены комнаты, потолок, спинка тахты, подоконники.

Флориана затошнило от ее топленой сливочной улыбки.

Отец сполз с кровати, поволок простыню по полу, сел рядом с сыном и стал гладить непристойно увеличенную щеку Моны Лизы.

- Девочка,  открой мне дверь.  - внятно попросил сумасшедший.

- Куда?

- В Голубиный сад.

- Ты опять... - но сил повысить голос у Флориана больше не было. Он тупо повторил за отцом, глядя на распластанное по полу лицо на постере

- Девочка. Открой нам сад. Ну что тебе стоит, сука?

Отредактировано Флориан Грин (27-09-2009 06:06:38)

5

Пять лет назад, после кремации жены, Николас Дампси, отец Флориана Грина, бросил живопись. Стал пить, наследство пошло прахом. Дружки ловко выманили у него квартиру и маленький загородный дом - он по пьяни подписывал все.
Флориан узнал об этом поздно, пытался подключать юристов, но все сделки были чистыми, не подкопаться. Папаша звонил из дешевых мотелей, скандалил, плакал, требовал оплатить счета.
Клянчил деньги  и работу, получал и исчезал на недели. В то время двадцатилетний  Флориан записал первый альбом, программа с его сольником вышла в прайм-тайм на первом канале.

Флориан искал и находил отца в барах для работяг, в "обезьянниках" полицейских участков, избитого, во вшах.

Сын устраивал отца в частные клиники, но стоило ему откормиться и прийти в себя начинались дебоши и побеги. В последней клинике папаша разнес смотровой кабинет. Главврач поставил Флориана в известность по телефону, что это "больной не их профиля"  «безнадежен» и «так и знайте - санитаров из Бонпола  я уже вызывал»

После этого звонка Флориан гнал по трассе на предельной скорости. Он не реагировал на знаки и  сигналы светофоров, подрезал, кого мог, выруливал на встречку.

Он успел забрать отца раньше, чем аэромобиль из Бонпола степенно приземлился на площадку за прогулочной лужайкой.

С тех пор отец притих, жил на съемной квартире в Четвертом округе, он любил море. Флориан попал, как говорят - горлом на вилку - в четвертый округ не поедет ни один вменяемый врач из богатых районов, а среди отребья не найти пристойную сиделку

Целыми днями отец заклеивал стены репродукциями Джоконды. Вырезал из старых журналов, с рекламных листков, выдирал из cтарых книг с помойки. В четвертом округе мало кому были нужны старые книги.

Отец верил и говорил, что Мона Лиза это не просто портрет старинной мертвой женщины.

Это вообще не картина - а замочная скважина Бога.

Чем больше тиражи ее изображений, тем лучше.

Однажды одна из картин разбросанных по всему миру, откроет свою дверь. И любой голый человек сможет рыбкой нырнуть в  рот доброго Бога и попасть в Сад. А в Голубином Саду всегда колокола и сумерки, мятный холодок, разреженный горный воздух.

Сумасшедший мечтал, как мусульманин на коленях, молясь Моне Лизе.
В седой бороде старика - капли томатного соуса.

Флориан докурил до фильтра. За окном - первая  синева  вечера.  Серая дорога штилевого моря - графитная дуга горизонта. Скоро через один зажгутся желтые тусклые  фонари на набережной.

Грин плотно застегнул куртку, поднял воротник, окликнул:

-  Па?....

Старик не слышал его. Он скорчился  в позе зародыша на расстеленном постере и молчал.

- Мне, типа,  пора...

Нет ответа.

Флориан все понял, напялил шляпу,  кивнул и вышел.

В сумерки Четвертого округа врывались пьяные голоса, радио или болтовня старых телевизоров, далеко в море ухала музыка с прогулочной яхты.

Закрывались магазины, стайки подростков толклись у стен, подпинывали набитые песком «соксы», у Флориана было еще пара дел в Четвертом округе, но шел он не торопясь, смотрел под ноги, крутил в пальцах зажигалку.
Больше всего ему хотелось напиться и завалиться спать на заднее сидение раздолбанной машины.

Он живо представил себе, как завтра вечером будет сидеть под вспышками фотоаппаратов в парчовом конференц зале роскошного отеля "Титаник"  - живые нарциссы и каллы, в полстены встроенные аквариумы с подсветкой и экраны,   в зале журналисты и гости пресс-конференции. Он устроится в кресле изогнувшись по дамски, затянутый в серебристо белую фрачную пару, белокурые кукольные локоны уложены волнами, опрысканы золотистым лаком,   кончик  длинного мундштука чуть наотлете от намазанных  "ванильным блеском" пухлых губ. Грамотно поставлен свет.  В микрофон льется  интимный ленивый голос с придыханием:

- Эээ, видите ли господа, глубинная сущность эстетизма и гармония музыки... эээ, явление, я так мыслю эфемерное, и эээ, непостижимое, талант - это, я так мыслю, воля Господа.

Блиц! Блиц! Блиц!

- эээ... искусство не выражает ничего, кроме себя, но  оно способно воспитывать и ... возбуждать.

Томный взгляд в объектив камеры, голова вполоборота, удачный ракурс

- Возбуждать все лучшее  в человеке... Я так мыслю,эээ, мои милые."

Флориан Грин оценил контраст и невесело рассмеялся.

Отредактировано Флориан Грин (27-09-2009 23:24:25)

6

ООС: 23.15.

Полуподвальные забегаловки под зудящим скачущим неоном вывесок. Бар "Boy Venus", бар "Мама Атлантида", бар "Шоссе 60", ну или, к примеру,  вот этот последний бар-бильярд  "Ребенок Розмари".
24 часа.
Накурено донельзя, в сигаретной  дымке вспыхивали синеватые экраны телевизоров - сквозь помехи и полосы - свист и рев спортивных трибун, рекламные ролики, силиконовые чудики из "магазина на диване", впаривают водяные матрасы, миксеры,   массажеры "суперслим" и непромокаемые  обложки для  молитвенников - "слезы домохозяек в час общей молитвы - благодать без пятен"

В соседнем зале костный стук бильярдных шаров, гогот, короткие матюги.
Запах пота, выделанной кожи, паленого пойла. Липкие столы. Рыбьи стеклянные глаза мужчин и женщин от ненависти и пустоты стоят, как часы.

Флориан  всем весом  облокотился о барную стойку, медленно закрутил в холодной ладони стакан с осколками льда на дне.

Узкие белые пальцы соседки - усталой истасканной женщины, под лямками открытого платья - небритые подмышки. Она смеялась,  ворошила соленые фисташки в  общей пластиковой миске, выбирая орешки повкуснее.

Грин машинально  подвинул к ней миску. Женщина хохотнула и похлопала его по подбородку. 

Черный бармен вполоборота тряс шейкер.

Удар. Шар упал в лузу. В соседнем зале  заорали: Двойной от борта!

Флориан сунул бармену мелочь без сдачи. Вышел, сутулясь, надвинул шляпу на глаза.
Четыре скользкие ступени вверх.

Труба улицы, желтая стена завода, фонарь, скрут колючей проволоки. Помойные баки.

На перекрестке горела пустая  бензиновая бочка - вокруг сгрудились бездомные, жарили сальную дрянь, тянули руки к огню, их всегда знобит, даже если над городом в этот день парное марево зноя.

Пять лет, без малого, в четвертом округе наездами...

Смешно.

Флориан сунул руки в карманы куртки - пачка сигарет, зажигалка, ключи от машины и отцовской квартиры, кнопочный нож-выкидуха, раскрошенная сигарета, карта- идентификатор, мелочь.

Человек вступил в свет фонаря у проходной консервного завода.

Отер липкий потек вина  с круглой щеки рукавом, канул в новую темноту.

Когда четырнадцатилетнего Флориана Грина перевели из закрытой школы в консерваторию, в ворота Аммонской академии музыки  робко вступил нескладный грузный подросток с чемоданчиком, который привык к тому, что школьные клоуны и тузы бьют его в сортире каждый день, и два раза по выходным. Он шарахался от прямых вопросов  учителей и носил на зубах  брекеты, а на круглом  пузе  растянутые уродливые свитера. Под подушкой вечно затрепанные  книжки, плюшевый заяц и пакет радужных шоколадок "M&M's" .  В общих комнатах консерватории он огляделся,  быстро понял, что почем и сорвался с винта. За первые полгода - восемь серьезных приводов в полицию по пьяни, сломанный нос соседа по комнате и пьянки в парке по ночам, когда полицейский фонарь светил в лицо, Флориан закрывал глаза ладонью, приобнимал за плечо очередного невменяемого однокашника и говорил с улыбкой: О, кей, офицер, мы уходим... Что ж ты, сволочь,  светишь в глаза, господин сержант?"

Заломленные руки, щекой с размаху  о лощеный капот полицейского аэрокара. Прицельные допросные фонари.Синий проблеск  сирены.

Флориан Грин удивлялся до сих пор, почему его не выгнали из консерватории. Наверное, потому, что когда над преподавательским составом разражалась очередная гроза проверок из Министерства Пропаганды и Образования, его и еще троих фаворитов вытрезвляли, затягивали в концертные костюмы и ставили петь перед комиссией. И они никогда не лажали, потому что хотели жить.

Ему исполнилось девятнадцать, помимо стипендии он получил первый гонорар за то что пел дерьмовые душещипательные христолюбивые  песенки  на именинах ректора Консерватории. С этих шальных денег он купил старую раздолбанную машину, напоил вусмерть половину курса, и уехал на неделю в четвертый квартал на чужом мотоцикле, с гитарой за спиной.

И ездил туда как только выдавалась возможность. За пару лет Флориан собрал нелегальную  группу. По мелким клубам, по гаражам, по трущобам. Тони Вискоза - клавишник от Бога, Энди по прозвищу Грек, ударник, Японец- серьезный очкастый парень, органист, перкуссия, рыжий Джерри Ли - басист оторва.  Была еще девушка Таня Роуз, бэк-вокал, на сейшенах она зажигала без белья так, что у зрителей плавились глазные яблоки. В позапрошлом году ее нашли в выгоревшей квартире на диване, полуобугленную, с затянутыми на шее капроновыми колготками. На груди у нее воняла паленой шерстью сгоревшая кошка.

Две недели парни из группы и Флориан искали урода, который сделал это.

Нашли.

Таню Роуз хоронили всем рыбацким кварталом.

Все было хорошо. Они пели на кладбище блюз и клали деньги на лопату. Больше в группе не было девушек.

Флориан, изображая из себя для властей распудренную государственную шлюху, гламурного соловушку, пергидролевого попсаря, зарабатывал бабло на всю ораву. Левые квартиры, наркота, лекарства, инструменты, аренда мелких клубов для концертов где визжат и рвут футболки с потных сисек девчонки, где фонят микрофоны и звучит та музыка, которая свободна и невозможна в других округах Аммона...

Флориан добрался до фонаря у тупика. Щелкнул колесиком зажигалки. Осечка. Еще раз.

Сзади раздался тягучий городской голос, резкий и ленивый, как хлопок пузыря розовой жвачки:

- Мужик, ты чего тут?

Отредактировано Флориан Грин (05-10-2009 07:57:54)

7

-  Мужик ты чего тут?

Флориан не торопился поворачиваться, смутно мелькнула мысль, надо было не дурить, а просто завалиться к ударнику, на съемную хазу, где стелется под обшарпанным  потолком терпкий дым анашки, и на подоконнике - фальшивые статуэтки позолоченных будд,  божки  с длинными мочками ушей, подставки для ароматических палочек, и рядами до потолка книжки в мягких обложках, нотные записи, самиздатовские сборники стихов. Надо было. надо было... Завтра с утра еще кровь из носу встречаться с курьерами.

Чужая ладонь шлепком легла на плечо косухи Флориана Грина.

- Чё молчишь? Немой?

- Не-а... привычно с оттяжкой отозвался Флориан, отдув прядь от пухлого рта. - Говорю... Я тут так хожу.

Он выигрывал время, огляделся. Плохо. Тупик. Заводская стена плотно в прогал меж слепыми  брандмауэрными стенами складов. Флориан попятился, ткнулся задом в кирпичную кладку. До машины еще полквартала. Поздно.

Обернулся через плечо.

Из было шестеро. Стоят полукругом. Вечер четверга. Делать нечего.  Запомнился один, который дотронулся - капюшон куртки натянут на бритую голову. На нижней губе окурок.

Флориан плотней прижался к стене. Руки и лицо, мудак. Помни - главное спасти  руки и лицо. Ладно. Лицо хрен с ним. Руки. Это все, что у тебя есть.  Правая рука смерзлась в кулак  в косом кармане.

- Так ходишь... - отозвался капюшон - А в рот возьмешь, боров?

Флориан щедро улыбнулся, закинул левую руку под затылок, будто на пляже, ответил с нежностью:

- Конечно возьму. - он буквально сдул деланную улыбку с губ - только... назад не отдам. Из культи будешь ссать, сидя, камрад.

И ударил, не глядя, с маху  лбом в переносье.

Свист в два пальца. Навалились со всех сторон. Двоих он отшил о стену, просто засчет массы.  Наугад саданул ножом в пах. Оттолкнул коленом заоравшего. Остальные опомнились быстро, один прыгнул на спину, врезал под печень добела.

Только в дешевых боевиках бывают долгие показательные драки с махачем. В зале включают свет, иллюзии умирают, хрустит под подошвами попкорн,  горит монтажная пленка, а  в тупиковых переулках дела решаются быстро и некрасиво.

Песок в глаза. Укус в кадык. Выломанное до хруста запястье. Надорванная большим пальцем губа.

Над путаными кривыми отнорками квартала вставала мутная циститная луна в желтом обводе городской дымки.

- Сукибляди! - выдохнул Флориан, когда лезвие распороло до мяса кожу потасканной куртки. Едва поднялся, стряхивая противников с плеч. Глухо бухало в горле сердце.

Береги руки,  гитарист.

Отредактировано Флориан Грин (05-10-2009 07:54:25)

8

Клуб "Пирожков у дамы нет" >>

Доехали, нет, долетели шустро. Куколка продрогнуть не успела. Стекло шлема защищало от ветра, секущего лицо, ветровка берегла от холода. Укачало немного, правда. Когда с мотоцикла слезла, земля под ногами дернулась, но выровнялась тут же. Колебаться перестала, растеклась грязным асфальтом.
Куколка стянула шлем, коротко поблагодарила Валета, рукой махнула и шмыгнула в плотную тень между домами. Район тут был скверный, до пристани недалеко. А там, всякий в курсе, нет-нет, да и прибьет к бетонным сваям вместе с мусором и рыбьей требухой вздутый раскисший труп. Но уже через пару домов начинается территория Куки-наркоторговца, а его парни покой берегут. Куколку патрульные в лицо знают, пропустят. На глаза не покажутся, но до парадного входа доведут.
За облупившимся фасадом старого двухэтажного особнячка – апартаменты самого хозяина и его оравы. Бар со шлюхами, оружейный склад. В подвале небольшая лаборатория. Не промышленные масштабы, но синтетическим кайфом местного разлива травится исключительно бомонд. И еще те девочки в застиранных халатах и косынках, которые его гонят. У них серые лица, выцветшие губы и хриплое дыхание. Им легкий кайф не положен, только яд.
Девочек Куколка пару раз видела. Жалела. Тех, которые за свои деньги выжигали себя мозги, не жалела, а девчонок… Им лет по шестнадцать-восемнадцать, и выбор невелик: сюда либо на панель. Сами щуплые, грудки цыплячье, лица без выражения, без улыбок. Пожалуй, у них и выбора-то нет.
Куколка помотала головой, гоня дурные мысли и остатки хмеля. Они по доброй воле в это ввязались, а у нее работа, и нечего жалеть. И некого.
В тесной полутемной прихожей ее досмотрели. Чисто символически. Тому парню, который ее не то обыскивать, не то лапать пытался, она передние зубы вышибла локтем. Чуть пулю не схлопотала, но морально удовлетворилась. Тогда Кука принес извинения, и разошлись миром.
Сейчас только сумку проверили, куртку попросили расстегнуть. Куколка вовсе стянула ветровку, на пояс повязала. В доме жарко было, собственная котельная работала во всю мощь.  В той комнате, где Куколку хозяин ждал, было и того жарче. Душный дымный воздух ватным комом встрял в горле. Девушка торопилась наружу, но Кука как назло долго мусолил купюры, пересчитывал. Дважды перекладывал по стопкам, наконец, заулыбалась щербато.
Сунув в саквояж тугой сверток с пакетиками-дозами, Куколка пулей вылетела на улицу. Она провозилась долго. Вечерняя мгла совсем загустела, хоть руками рви. На четыре шага вокруг ни зги не видно. Ну, дворами быстро выйдет, не стоять только.
Петляла, как крыса. Ловко огибая освещенные пятачки, шарахалась от голосов. Немного заплутала, и очередной проулок вывел в тупик. Огляделась, ища проход, замерла настороженно.
Битые плафоны редких фонарей скалились хищно, разгоняя свет тусклых лампочек. Изломанные тени приплясывали по стенами. Драка. Эка невидаль в четвертом-то округе. Это у внешних все тихо-мирно: если кто кого стукнул, тут же каратели налетели. А тут просто бьют. До крови или до смерти.
Тут дело явно к покойнику шло. Вроде шестеро, не то семеро сцепились клубком. Топчутся, мешают друг другу. Каждый норовит подобраться к тому одному, которого они всей стаей к стене приперли. Двоих все время выносит из общего месива. Они обозлились, горячатся.
Куколка осмотрелась. До Кукиных патрулей далеко, орать бес толку, им с постов сниматься нельзя. А вот ей еще уйти можно. Ее не видели, не приметили, можно мимо пройти. И забыть.
Ручка саквояжа липла к вспотевшей скользкой ладони. Мешалась, зараза. Куколка сунула саквояж в кучу хлама, ногой тряпку подгребла, прикрыла. Все хорошо будет, вернется за ним потом, через часок. Или утром, когда посветлей будет.
Обмотала левую руку ветровкой поплотнее. Из кармана кастет вытряхнула, натянула на пальцы. Широкий, со штырем-лезвием, торчащим посередке. Ножом Куколка не владела вовсе, а это какая-никакая защита. Из руки не выбьешь, а если в шею или в пах пырнуть… ну не спасение, конечно, но фора. А бегала Куколка лихо.
Окрикнула дерущихся. Из пересохшего горла вырвалось бодрое и звонкое "эй!". Эхо отскочило от глухих стен, взмыло вверх. Мужики заозирались. Куколка шагнула в пятно света, замерла на кромке видимости.
- Мальчики, не скучно вам, а? – еще два шага к центру желтого круга, еще можно драпануть и не догонят. – Вы, гляжу, одни… Я тут тоже… одна. Совсем одна. Ску-у-ушно.
Вытянула последнее слово капризно. Губы облизнула, шагнула еще вперед. Те, что ближе стояли, навстречу подались. Драка зависла. Минутка, другая. Дышать стало страшно. Куколка не улыбаться уже не могла, губы свело. Левая рука вооруженная спряталась за спиной. Пальцы теснее сдавали ребро кастета. Его бы в правую взять, но она занята: безобидно раскрытая ладонь оглаживает грудь, живот. Отвлекает.

9

Стоп-кадр.
Говорят, когда  человек срывается с  крыши небоскреба, доли секунд кажутся часами, успеешь разглядеть узор кофейной пенки  в стаканчике клерка у окна буфета  на двухсотом этаже. Правда, кто говорит не ясно. Никто не выживал.

Драка распалась на миг, монотонно подвывал подколотый в пах гопник, тянул колени ко лбу, невнятно матерился.

Круглое пятно желтого фонаря. Как сюрприз в сумасшедшем цирке - шальной росчерк острого перечного девичьего тела, уличный иероглиф-граффити, острые колени угадываются под мешковатыми штанами с клапанами карманов, отравленный леденец рта.  Плавная ладонь , яблочки -дички грудей,  узкая полоска обнаженного поджарого живота.

Они даже не поняли, что она кричит. Все равно, что водяную "бомбочку" шарахнули на разрыв прямо в эпицентр собачьей свадьбы.

Бритый главарь обернулся, хрипнул. Слюны полон рот. На кулак намотана светлая прядь с кровью у корней.

- Ккк..го хуя...?

Флориан Грин не умел драться. Очертания девушки в желтом мочевинном луче мертвого тупика саднили  и слезили глаза, будто стручок перца чили-мексика едко  воткнутый под уздечку языка.

Так не бывает.

Доли секунды свободного падения  коленями на кирпичную крошку хватило для того чтобы перевалить кувырком насевшего на закорки клоуна,
Грин откатился вбок, сгреб бритого главаря за горло и капюшон  и дважды крепко до хруста приложил затылком о заводскую стену, выкручивая шею.

Белки глаз  главаря закатились под верхнее куриное веко. Отвалилась мокрая нижняя челюсть с прокушенным языком.

Желтая лупленная краска заводской кладки окрасилась  липким и темным.

Флориан вырвался из свалки, шляпа давно слетела, волосы растрепались, мешали смотреть.

Трое рванули следом, месили в броске подошвами говнодавов  гравий и уличную грязь.

Один перехватил обеими руками за ляжки  под яйца. Подсек.

Флориан взвыл, рухнул навзничь  и со всей дури сшиб девушку с ног, но успел подставить кулаки, не навалился брюхом, подстраховал, стоя на карачках сверху.  Нож он давно потерял.

Вдох. Выдох. Рот в рот.

Они вскочили на ноги  одновременно. Опомнились.

За спиной возилось, булькало, блевало уличное рванье.

Выход из тупика свободен.

Грин успел легко  перехватить маленькую руку   за запястье, без  грубости, но крепко, дрогнул окровавленным краем рта и шепнул, захлебываясь кашлем:

- Ходу, сестра?

Там, на грани зрения, крутили свои калейдоскопные лабиринты темные дворы, заводские задворки, бомжевые огни бензиновых бочек, под  маревным диском луны медленно вспыхивала фальшивая звезда спутника. Из подворотен несло прелой близкой осенью и плесневой  сыростью.

Отредактировано Флориан Грин (06-10-2009 01:48:28)

10

Еще мысль крутанулась в голове: а ну как пьяная потасовка? Дружеский мордобой, вроде разминки. Что тогда? Зачем влезла только… Ей бы сторонкой пройти, ей бы свалить, пока не опомнились, не помирились, не кинулись всем гуртом. От одного отобьется, от двоих может быть. А этих много для нее, ей бы и половины хватило.
Не убежала, не успела просто. Драка закрутилась по новой, завертелась водоворотом тел. Выброшенный из кадра поскуливал на одной ноте, комкал ладони между ног. Его уже сняли со счетов, вырезали и забыли. Месиво шло без него, быстро и слажено.
Того белобрысого, которого лихая шестерка прихватила на пустыре, Куколка теперь отличала. Болела за него. И хоть зарекалась в молотилово не лезть, на автомате рванула на выручку, когда его сбили. Один из тех, что с краю стоял, дернулся ей наперерез, загоготал. Только отвлеклась на секунду, обернулась и тут же отлетела назад, приложилась затылком. Спину крепко ободрало наждаком асфальта. Хорошо, успела руку с кастетом отвести.
В глазах потемнело, на мглисто-бархатном фоне заплясали звезды, змейки, круги. К горлу подскочила кислая муть с привкусом давешней водки. Сознание ухнуло куда-то, а вот тело не подвело. Спружинили мышцы, подкинули. Ноги начали бежать сами еще до того, как разошлась звездно-полосатая тьма.
И уже на бегу некстати вспомнилось, сработало, как тормоза:
- Саквояж-же… - просипела на вздохе, хватанула полный рот мокрого горького воздуха, умолкла.
Густой мат позади подхлестнул, ударил по нервам хворостиной. Девушка прибавила шагу, только удивилась, откуда взялись силы. Переставляла ноги быстро, ловко избегая цеплять носками стоптанных кроссовок мусорные выворотни на дороге. За спиной тот же топот и вой. Или это фантом погони колотиться в уши, пугает. И сил предает. Когда за пятки хватают, бежится резвее. А вот дыхалки все равно не хватит. Воздух колет легкие ледяной крошкой. Слюна во рту сбилась в склизкий ком, залепила глотку. Кашель с пеной сорвался с губ.
Куколка увидела знакомую дверь, дернула парня за собой. Лишь бы не заколотили. Да нет, быть не может. Дверь подчинилась удару плеча.
- Все... - ржаво взвизгнул задвигаемый брусок-засов. – Тут не достанут.
Сползла по стенки, потому что ноги не держали, колени подломились, как спичечные. Осела грузно, ухнула, всхлипнула мокрым от крови ртом. Ощупала затылок, макушку, пальцами по шее прошлась. Голова цела, шишка будет, но это пустяк. Еще ссадины  на лопатках, еще локоть разбила, еще… а, да что там. Живы остались и слава кому-то там на небесах или под землей, кто прикрывал.
Из обеих ноздрей потекло теплое. Куколка скрючилась, наклонилась вперед, ладоши подставила. Собирала кровь в горсточку, шмыгала носом. Это тоже ерунда, только сосуды полопались. Кровь лила шустрыми ручейками, булькала при вдохе.
- В кармане, там у колена… бумажные… платки в смысле. Достань, - прогундосила, и сама покривилась: голосок-то не больной мелодичный.

11

Полутемно. На пролете выше - тусклая,  белесая с гнусным зудом трубка лампы.  Промозглый  рыбий отсвет на кафельном полу грязноватого подъезда.

Кашель, хриплое дыхание с астматическим присвистом, гулкое эхо под потолком.

Флориан встряхнул головой, как мокрая собака, трудно провел грязными ладонями по щекам, стянул, помогая зубами, перчатки.

Еще бродил в крови кипяток адреналина, еще плескалась на грани зрения желтушная муть, еще прыгало сердце, мелко тряслись руки, лицо залито слезами,  не от  испуга, а от каленой тестостероновой  ярости - нахер порву, горло выжру  нахер, клоуны сраные...нахер... 

Отпустило.

Окончательно отрезвил его голос  девушки, она чуть приподняла голову от сложенных "лодочкой" ладоней, между пальцев просочилось и капало темное.

Ночные метки крови на треснувшем  кафеле.

Грин разобрал сквозь насморочный всхлип ее слова, неуклюже перебрался поближе, тронул оба кармана на ее по пацански костистых коленях - в одном клапане  хрустнул полиэтилен. Вынул, вытряхнул из пачки салфетки. Протянул.

Невнятно выговорил, стирая тыльной стороной ладони красную юшку с разбитой губы:

-  Переносица. Голову запрокинуть... вроде надо... Холодн-ное прил..жить. - он сунулся в карман, нащупал массивную стальную самодельную зажигалку - подарок одного черта после концерта -  подал следом. На крупном запястье вздулись от усталости вены под кожаным напульсником.

На фоне тяжелой фигуры Флориана девушка казалась хрупкой, ломкой, будто бумажный японский журавлик "на счастье",  - но это впечатление было обманчиво, и поэтому Грин не позволил себе об этом думать.

Потертая косуха на правом боку была пропорота насквозь выше кармана, метили в печень. Рубаха и футболка прилипли к телу. Когда он пошевелился - горячо и резко дернуло.

Во рту медно и солоно, будто облизнул потекшую батарейку.

Он устало привалился к стене рядом с девушкой, вытянул ноги.  Хорош. Рожа разбита. Несет, наверное, как от козла.  Тоже мне гламурная киса из Третьего округа. Вот бы охренели томные певчие и сучки-сопранистки  в Капелле, мурлыкающие на репетициях  трижды отцензурированные приторные, как патока,  славословия и кантаты полузабытому удобному Христу, который бы сам не узнал себя в ежедневных молитвенных агитках и  фригидной государственной Вечной Женственности.

Флориан скрутил волосы в жгут и убрал "хвост" под жесткий воротник  скрипучей кожаной куртки.

Прищурившись, попытался разглядеть лицо девушки, перемазанное кровянкой, оно было мало отличимо от его собственного - ночного, черного от кровоподтеков, перекошенного.

Медленно плыли над кровельной толью и жестью крыш воровских кварталов рваные цыганские облака. Море глухо ухнуло о сваи. Поднимался ветер и гудели под его порывами телевизионные антенны, самодельные флюгарки на крышах и обрчатые  навесы-маркизы над черными мертвыми  до утра магазинами.

Флориан улыбнулся.
И глухо сказал  наверное, самое глупое, или напротив самое верное, что можно было придумать:

- Спасибо.

Отредактировано Флориан Грин (07-10-2009 04:35:31)

12

Куколка приняла платок и благодарность, кивнула. В голове дернулась, скакнула от затылка и вверх, к вискам режущая боль. Назойливая, как комариный звон у уха. За ночь она подкопится, раздуется вдвое, заполнит собой череп и станет по-мышиному скрести изнутри. И так несколько суток кряду. Все-таки, крепко она ударилась.
- Цел нос. Это другое. П-пустяк. П-пройдет скоро, - согретую в кулаке зажигалку отдала обратно.
Наверное, вокруг глаз синие "очки". Утром из зеркала на нее недовольно зыркнет не выспавшаяся девица похмельного вида, в которой с обидой придется узнать себя. А сейчас перед глазами плывет и картинка вибрирует, подпрыгивает. Зрение поводит или воображение шалит. Качественно она упала. Да и перепугалась не на шутку.
Могло и крупней не повезти. Могла сознание потерять или ноги бы отказали. Пусть и на несколько минут, но уже не побегаешь.
Вот любопытно, чтобы тогда белоголовый делать стал? Не спросишь теперь, неловко вроде.
Рыхлый бумажный комок Куколка прижала к носу, откинула голову назад. Разбитым затылком уперлась в голую холодную стену. Свежую ранку защипало, потом стало полегче. Холод на время прикрутил фитилек боли.
Повело в сон. Бег вычерпал силы до донца, теперь бы только до постели дойти. А можно и прямо тут лечь. С лестницы несло прогорклым жиром и отсыревшей пылью, пол разбит, разводы плесени по углам, под потолком. Недурное местечко, чтоб подремать.
Гоня сонливость, Куколка посмотрела на спутника поверх бумажного шара, быстро набрякшего красным. Между пальцами снова закапало. Куколка поспешила наклониться вперед, спасая и без того выпачканную одежду от бурых разводов, которые не застирать. Новое движение отлилось новой болью.
- Эй, а я тебя знаю, - присмотрелась, щурясь, чтобы точно знать, что не обозналась. – Ну да, точно знаю.
Аккуратно, чтобы не растрясти больную голову, запрокинула лицо. По глазам резануло синюшным светом тощей лампы где-то сверху.
Солоно стало в горле. Остро-металлический привкус вызвал тошноту и неестественный аппетит. Куколка сглатывала часто, упрямо сжимала челюсти. Не хватало проблеваться тут же. И без того похожа на чучело, взъерошенная с чумным взглядом, потерявшим фокус, обляпанная стылой грязью подворотен по самую макушку. Видела бы тетушка этакое позорище.
Хотя, видала она и хуже. Когда Куколку отыскали в одном из розариев Бестиария, было хуже. Девчонка с выхудовшими щеками и ямами глазниц на помертвевшем лице. С воспаленными веками и распухшими руками, потому что ни развязать ее, ни умыть похитителям в голову не приходило. В туалет тоже не водили. Густой запах собственного немытого тела, мочи ей мерещился еще и в больнице.
Память послушно выпихнула наружу все, что хранила в своих карманах. Только сейчас не до того.
- Ты Грин, - с открытки, которую тетушка хранила между страниц пухлого романа, он улыбался точно белокурый ангелок. – Я видела твои выступления и тут, в четвертом, и там.
Дернула подбородком, указала куда-то в сторону и вверх, имея виду большой и чудесный мир вне пределов Отрубленной Головы.

13

- Вот жопа... - Грин отвернулся, уронил с колена ладонь, звучно стукнули костяшки о плитку. - Было такое, ага.  Меня зовут Флориан.  Я, типа, пою...  Тут  играем как приходится, банда есть... иногда сейшеним по клубам. А во внешних... Попс  для лавэ.  Типа все пучком, ave mater Dei, Джизус Крайст любит нас и все такое.

Он снова закашлялся. Зажал рот кулаком. Перетерпел давящий комок под кадыком. Когда увмдел, что девушка подалась вперед, по-рысьи сфыркивая кровь, потянулся, подставил ладонь, без позы, просто тут работал инстинкт.

- Херово... Тебя отвести  куда? 

Наконец то навалилась мутная ватная мутота, хорошо так, стремно, на полвыдохе, и снова, как бывало, крутились под горячим лбом варианты, ну дурак, хорош после драки кулаками махать...

Мало ли что  могло быть. Мог тот бритоголовый до печени заточкой достать, могла запнуться о асфальтовый выступ девушка, упасть. Но не зря вцепился тогда в запястье, что случись, ничего, она легкая, не то что ты, кнур жирный, на плечо в перевес  и айда, подворотни спрячут, улицы выпетляют, подвальные отдушины и подъезды с вырванными кодовыми замками укроют. Бывало пару раз, еще когда Таня Роуз была жива, а по пьяни она часто лезла на рожон и доставалось всем.

Понапрасну, мальчик, ходишь, понапрасну ножки бьешь.

В  ладонь крупно капнуло теплое. Грин уже не знал чья кровь - его или ее.

- Тут травма есть. Около магазина, на углу, где хозяйственный за винзаводом. Вывеска с синим крестом.  Если надо добредем.  Погоди.

Флориан кое-как отдернул от горячего пропоротого бока присохшую полу куртки, порылся во внутреннем кармане, вытянул плоскую, по форме груди фляжку, свинтил крышку примотанную проволокой.

Потряс, глотнул через силу. Шибануло ожогом в нёбо.  Ага, нормально.

- Тут спирт.  Протри или хлебни. Чистяк.

Слева от разбитой губы Флориана  cвисла черная сосулька потека  на тяжелый подбородок.

- Тебе бы сейчас спать... сотряс точно. Ты прости, не знаю. Как тебя зовут?

Где то над головами и крышами со скрипом поворачивались ржавые  круги  неба, валилась налево  голомясая шальная муть штормовых облаков,  гудели в заброшенном парке "Рыба-пила" облупленные кабинки иертвого колеса обозрения. Как отцепленный вагон  в бурьяне тупиковой ветки рельсов "вчера" превращалось в "завтра".

А завтра никогда не наступает.

Лампа на лестничном пролете выше зазудела сильнее и вспыхнула, прежде чем лопнуть и потухнуть наконец.

Переход в тему:  Бордель "Страна Чудес"

Отредактировано Флориан Грин (12-10-2009 22:20:00)

14

Куколку начало знобить. То ли догнало, наконец, запоздалым пониманием, то ли последствия травмы. Парень прав был, она и сама сообразила, что если кровь хлещет, синяком на затылке не отделаешься. Но пока страшнее головокружения признаков не было, кость цела. А от сотрясения она оклемается скоро.
- Я лучше тут умру спокойно, чем в травму, - улыбнулось, скаля окровавленные зубы. – Знаю этих коновалов. Живой не дамся.
Флягу взяла, потянула носом, принюхиваясь, и голову отдернула, до того резко шибанул в ноздри запах спирта. Глотку как кипятком обожгло. И снова желудок дернуло тошнотной мутью. Задержав дыхание, чтобы не мучить обострившееся обоняние, Куколка сделала большой глоток. Зажмурилась. Спирт хлынул по пищеводу живым теплом, разлился в пустом желудке, согревая. Куколка замерла, боясь выдохнуть. Но организм "огненную воду" переварил, принял на ура.
Настроение стремительно выровнялось. Минувшая драка казалась не более, чем пустячной потасовкой. Затылок перестал гудеть, в ушах по-прежнему ухало, но это было скорее приятно. Мелодия, которую выбивал ошалевший от быстрого бега пульс, успокаивалась. Тело стало ватным, а вот в голове неожиданно прояснилось. И ясные мысли были о перспективе вернуться на место побоища, найти брошенный саквояж, а заодно отыскать обидчиков и накостылять, чтоб в другой раз неповадно… Чушь, какая.
Да, мать, развезло тебя на старые-то дрожжи. Смелости прибавилось, а вот ума заметно убыло.
Осторожно, чтобы неловким движением не растревожить утихшую боль, Куколка нащипала рыхлой бумаги от чистого платка, скрутила в два тампона. Натолкала глубоко в нос и рискнула голову опустить. Кровь щекотно ползла в ноздри, но бумага надежно впитывала влагу. Красным капать перестало.
Куколка подтянула колени к груди, села поудобнее. Грязный подъезд плыл перед глазами, мерно покачиваясь Локтями упершись в согнутые колени, подбородок девушка устроила на сцепленных замком пальцах. Взгляд блуждал по симпатичной хоть и битой мордахе белобрысого Флориана. Тут вблизи, порядком потрепанный он смотрелся куда лучше, чем на постерах.
- И у меня вариант повеселее есть, - улыбка стала до нельзя лукавой. – Тут до "Страны Чудес" недалеко. Составишь мне компанию?
Когда-то, она через этот подъезд ходила из первого в четвертый и обратно. Из подвала можно было попасть в коллектор, оттуда крысиными тропками и до сквера в Бестиарии. Главное преимущество этого хода – до родной комнаты в борделе было близко. Только общее время дороги было аж втрое больше, чем теперь, да и ползать через канализационный люк посреди оживленного парка было стремно.
Лампочка завибрировала светом, потухла. Электрический огонек погас, как ладонью прихлопнули. Стало совсем черно.
- Пошли, - вскочила девушка на ноги, игнорируя слабость, шагнула через темноту к Грину. – Да, меня Вил звать. Но на Куколку я с большим удовольствием откликаюсь.
Она отодвинула засов, но дверь не отворила и пошла в другую сторону от черного хода. Парня за плечо обняла обеими руками, к боку его прижалась, повела через сквозной подъезд. По ту сторону дома была вполне приличная улица и двадцать минут энергичного шага до веселого заведения.